— Тебе ли, милая, о днях печалиться? — улыбнулся боярин. — У тебя много дней впереди…

— Я не за себя печалюсь. За всех, кто жил и о ком никакой памяти на земле не осталось. Ведь вон сколько стран, сколько людей. Королей одних тысячи.

— Верно! Для всех памяти не хватит, — вздохнул Борис Иванович, — но тех, кого Бог любил, помнят. Взять нынешний день. Третье июня. День памяти святых мучеников Лукилиана, отроков Клавдия, Ипатия, Павла, Дионисия и девы Павлы.

— А я, грешница, не знаю о них! — вспыхнула Федосья Прокопьевна.

— Ну, как же! Лукилиан был жрецом во времена императора Аврелиана. Уверовал Лукилиан в Христа. Били его язычники палками, вниз головой вешали, челюсть ему раздробили — не отступился от веры. Посадили его в тюрьму, а там уже томились Клавдий, Ипатий, Павел и Дионисий. Всех вместе бросили их в пещь огненную, но дождь погасил огонь. Тогда их осудили, отправили в Византию на казнь. Отрокам усекли головы мечом, а Лукилиана распяли на кресте.

— А дева Павла?

— Она была свидетельницей их подвига. Омыла им раны и похоронила. Но позже прошла и через пещь огненную, и через муки, и конец ее был тот же — усечена мечом.

Федосья Прокопьевна, не мигая, смотрела на пламя свечи, пламя истомилось, догорая.

— Спать, чай, пора, — сказал Борис Иванович, — да больно хорошо поговорить с тобой. Глеб-то, чай, спит?

— Спит. Он рано ложится.

Свеча пыхнула и погасла.

Тотчас совсем близко, под окном поди, запел соловей.

— Ах, славно! — Борис Иванович улыбался, покачивая головой. — Хорошо поют ваши заморские птахи, слов нет — хорошо! А против соловья — пичуги.

— У соловья сердце высокое, — согласилась Федосья Прокопьевна.

— Высокое! Какое высокое-то! Вот и у нас, русаков, высокое сердце. Чего там! Дури в нас много и несуразности всяческой. А вот сердцем — превосходны!

Федосья Прокопьевна невольно положила ладонь на сердце и слушала не без испуга, как оно бьется, ее русское, превосходное сердце.

Глава 3

1

Поскрипывали полы, постукивали двери, из кухни тянуло вкусным хлебным духом: семейство Аввакума обживало новое место. Через оконце протопоп видел, как во дворе невестки набивают соломой тюфяки и слуга уносит их в дом.

У протопопа на коленях лежала раскрытая книга, но чтение не шло впрок, слова не доходили ни до ума, ни до сердца, а читать Писание впустую — только врага человеческого тешить.

— Петрович! — Анастасия Марковна, от печки раскрасневшаяся, как девочка, легкая, подбежала к Аввакуму, положила голову ему на плечо. — Петрович! Да ведь ты в хоромы нас привел! В трапезной три избы поместятся.

Сводчатая зала трапезной была высока и просторна. Посредине дубовый длинный стол с дубовыми лавками по бокам, во главе стола резной стул. Лавочка у окошка. В красном углу икона Спаса Нерукотворного.

— На все воля Божия, — сказал Аввакум, поглаживая ладонью голову жены.

— Из Лопатищ ехали, сердце у меня кровью обливалось. Легко ли бабе дурной, когда у нее ни двора, ни кола. Согрешила, чать, этак думая! Господь избу взял, а дал каменные палаты.

Аввакум отстранил жену, встал, положил книгу на лавку, поклонился иконе, крестясь.

— Марковна! Не ради грехов наших, ради славы Господней назначаю я себе ежедневных поклонов триста! А молитв Иисусовых назначаю шестьсот, да сто Богородице. А тебе — поклонов двести, а молитв четыреста.

— Богородице от меня тоже сто молитв, — сказала Марковна.

…На первую службу в соборе Юрьевца-Подольского пришел протопоп раньше звонаря, в алтаре молился. Народ притекал неспешно. Женщины, в ожидании начала службы, садились на лавки, поставленные вдоль задней стены.

— Самсонихи-то чего нет? — спрашивала одна женщина другую.

— В лес пошла. Траву разрушевку ищет… У старика ее клад был во дворе зарыт, а где, помирая, не успел сказать.

— Вот беда! — заохали женщины. — Чего ж в доме-то денег не держал?

— Разбойников боялся.

— Много, значит, было денег-то!

— Теперь не узнаешь.

— Бабы! Бабы! — зашамкала старушка. — Вы меня пошлушайте. Пушть Шамшониха ко мне придет, я ее научу, как клад добыть.

— Ты и нас научи!

— А што мне пожалуете?

— Четверть вина купим.

— Ну, коли шетверть — шкажу. Штоб клад далшя, нужно жаговор жнать. Прийти на мешто в полношь и шкажать: «Жаклинаю тя, диавола Люшипера, тьмы княжя града адова гееншкого и вшех ш тобою жлых нешиштых диавольшких духов…»

Договорить старушка заговор не успела, как из алтаря, замахнувшись на баб крестом, вышел Аввакум.

— Изыдите из храма!

Бедные женщины от одного страху с писком кинулись прочь да и повалились в дверях, заминая друг дружку, заголосили.

Сорока против бабы — пустая слава. Как на помеле, в единочасье обошел весь Юрьевец слух: в соборе, куда нового протопопа прислали, сатана вселился.

Тут бы от исчадья и попрятаться. Ан нет! Бабы и девки, вздымая пыль, ринулись на заутреню, как мухи на патоку.