Читаем Никон полностью

Государь в порыве снял с себя золотой нательный крестик и надел на гонца.

— Ради радости нашей государской! Носи! Покормите гонца, коня ему дайте самого доброго!

И уже с нетерпением поглядывал на сотрапезников. Подошел к Матюшкину.

— Афанасий, сходи за Томилой Перфильевым. Пусть с обоими подьячими у меня будет тотчас, чтоб с бумагами, с чернилами, и сеунщики пусть тоже будут наготове!

Трапеза торопливо закончилась.

Митрополит Корнилий прочитал молитву, и государь отпустил от себя сотрапезников. Тут же появился Перфильев с Ботвиньевым и Никифоровым.

— Говорят, что на войне человеческих слов из-за пушек не слышно. Ан слышно! Не пушки, а наши с вами грамотки город Дорогобуж нам поднесли. Ботвиньев и Никифоров, вы садитесь и тотчас пишите во все другие города. Каждый день такие грамоты пишите, без моего напоминания, а ты, Томила, в Москву пиши. Порадуем царицу, царевен и святейшего Никона.

Государь подошел и взял лист, с которого тайные царевы люди Ботвиньев и Никифоров списывали текст для грамот в польские пределы. Пробежал глазами знакомый текст: «И вот теперь всем извещаем, что богохранимое наше царское величество, за Божиею помощию собравшись со многими ратными людьми на досадителей и разорителей святой восточной церкви греческого закона, на поляков вооружимся, дабы Господь Бог над всеми нами, православными христианами, умилосердился и чрез нас, рабов своих, тем месть сотворил… И вы бы, православные христиане, освободившись от злых в мире и благоденствии прочее житие провождали… Прежде нашего царского пришествия разделение с поляками сотворите, хохлы, которые у вас на головах, постригите, и каждый против супостат божиих да вооружается. Которые добровольно прежде нашего государского пришествия… верны нам учинятся… да сохранены будут их домы и достояние от воинского разорения».

Письмо было тяжеловато, но сочинил его Алексей Михайлович сам и, подумав, менять ничего не стал. Разные письма веру в их подлинность могут пошатнуть.

Поглядев, как подьячие лихо помахивают перьями, Алексей Михайлович и сам взял перо.

Перфильев предупредительно выскочил из-за стола, но государь остановил его:

— Сиди, сиди! Я на окошке. Света больше.

Алексей Михайлович решил пожаловаться на бояр князю Трубецкому — не один Никита Иванович пугает сокрушением войска и разором царства. Недовольных больше, чем довольных. Одни и впрямь поляков боятся, помнят польские колотушки. Другим дорожные неудобства характер портят. В крестьянских избах ночевать, конечно, и вонюче, и блошисто, еда скороспелая, дорога тряская.

«Едут с нами отнюдь не единодушием, — писал государь, — наипаче двоедушием, как есть облака: иногда благопотребным воздухом, и благонадежным и уповательным явятся, иногда зноем и яростию, и ненастьем всяким злохитренным, и обычаем московским явятся, иногда злым отчаянием и погибель прорицают, иногда тихостию и бледностью лица своего отходят лукавым сердцем. Коротко вам пишу, потому что неколи писать, спешу в Вязьму…»

Закончив писать, государь беспомощно глянул на дверь. Царево письмо должен принять в свои руки думный дьяк, дьяк кликнет подьячего, подьячий писарей. Писаря с великим трепетом запечатают письмо и вернут подьячему. Подьячий — дьяку. Дьяк, испрашивая гонца, доложит о царском письме боярину Борису Ивановичу Морозову. Морозов прикажет кому-то из бояр, боярин пошлет за окольничим, окольничий за стольником. Стольник явится сначала к окольничему, окольничий пошлет его к боярину, боярин к Борису Ивановичу. Борис Иванович кликнет думного дьяка, дьяк велит принести письмо подьячему…

Томила Перфильев, не отрывая руки от листа, поднял голову:

— Государь, коли письмо готово, я его запечатаю и тотчас же отошлю.

— Отошли! — обрадовался царь. — Так-то скорее будет.

Отнес письмо на стол Томилы, весело поглядывая на своих верховных подьячих. Как раньше не догадался — свой нужно иметь приказ, свой собственный, где всякое дело будет и тайным и быстрым. И никого в том приказе из бояр или окольничих — не иметь!

Томила Перфильев на глазах царя запечатал письмо и ушел передать гонцу.

Ожидая Томилу, Алексей Михайлович опять сел возле окна и вспомнил с тоскою гнев Никиты Ивановича.

«Судьбой Шеина пугает… А погубители Шеина — не поляки, московская медлительность. Ждали, пока Смоленск с голоду перемрет, а дождались короля Владислава. Восемь месяцев без толку под стенами толпились! А пушки — верно! — были громадные! Сто пятьдесят восемь пушек!.. Спешить нужно… Всем спешить… Покуда Ян Казимир соберет войско, Смоленск надо взять».

Вернулся Перфильев.

— Быстрехонько! — похвалил государь. — У меня к вам троим повеление: приглядите мне таких же, как вы, людей, быстрых и для тайного дела годных… На войне поспешать во всем надо. Не будем мы поспешать, другие поторопятся. Послужите мне с душою, и вам будет от меня милость и благодарение.

Сказал и пошел поднимать свой чудовищно громоздкий и огромный табор, чтоб ехать в Вязьму.

13