Читаем Николай Трошин полностью

Контрреволюционные мятежи охватили всю страну, полыхали восстания кулаков (так называли тогда тружеников деревни). Рассылались гонцы с призывами против власти Советов, горели посевы, падали убитые из-за угла коммунисты и члены комитетов бедноты. Готовилась интервенция со стороны Антанты. В Москве и других городах России были открыты курсы всеобщего военного обучения, проведена мобилизация в армию, объявлен единый военный лагерь. Это было страшное, чудовищное время, в котором пришлось жить, творить и учиться интеллигенции, в том числе и Николаю. Три года (с 1918 по 1920) продолжалась борьба Красной Армии против контрреволюции. Еще два года братоубийственная война продолжала полыхать на окраинах России и только к 1922 году закончилась окончательно. А пока заканчивался 1918 год, и обстановка в Москве продолжалась оставаться напряженной. Днем и ночью патрулировали красноармейцы, солдаты и матросы. Экономическое положение было такое, что хуже некуда. На человека по рабочим карточкам за месяц выдавали меньше пяти фунтов черного кислого хлеба, перемешанного с соломой и отрубями. Купить хлеб можно было только из-под полы у кулака и то за непосильную цену.

Но ни голод, ни тяжелая политическая напряженность не останавливала будущего художника - он упорно шел к намеченной цели. Выбор был сделан, и на душе стало как-то спокойнее. Вечером, уже порядком уставший от впечатлений, он еще долго разговаривал с Верой, рассказал ей, какое сейчас трудное время для искусства. Она внимательно его слушала, а потом сказала как бы с упреком: "Коля, как ты решился приехать в Москву? Ведь москвичи бегут от голода, а ты наоборот. Как бы тебе это боком не вышло... И как это тебя тетушка не отговорила? Но раз приехал, так поступай в свой ВХУТЕМАС, а там видно будет. А пока ночевать ты будешь у меня. Немного тесновато, но ничего - я тебе постель устрою под столом. Как говорится, в тесноте да не в обиде". Он был очень ей благодарен и прожил у нее до поступления в мастерские.

Как-то хозяйка квартиры, старая революционерка, у которой Вера снимала комнатку, обратилась к ней с предложением, чтобы Коля художественно оформил клуб школы ВЦИК в Кремле. Заказ был принят. Николаю это очень льстило: "Ведь только подумать - это в самом сердце столицы!" От этих мыслей на душе приятно становилось. Это была его первая работа в Москве. Он оформил зал сцены и вход. Вознаграждением за работу был хороший красноармейский паек.

Между тем наступил день просмотра работ. Он знал, что это не экзамен, а обычное знакомство с каждым поступающим, с его знаниями и умением работать. Экзамены тогда отменили. "Что же я так волнуюсь? - думал он.Ведь это не как раньше, а полный демократизм, было бы желание работать в искусстве". Ему казалось, что его мечты найти настоящий путь в искусстве сбываются, что он почти у цели. Наконец его вызвали. Он разложил свои рисунки на полу, у стен расставил живопись, натюрморты, этюды. За столом, покрытым тканью красного цвета, сидела группа ребят - членов студенческого комитета во главе с профессором Машковым. От волнения Николай никого не смог рассмотреть, да и, как он сам говорил, лучше слышал, чем видел.

Машков долго и внимательно смотрел на его рисунки - то садился, то вскакивал, то снова садился,- а потом неожиданно сказал:

- Смотрите, смотрите - ведь это Рафаэль! - Но тут же спохватился и добавил: - Нам Рафаэлей не нужно, нам нужно новое, современное искусство!

Тут члены студенческого комитета, сидевшие за столом, подхватили:

- Да, да, нам Рафаэлей не нужно, нам нужно новое, современное советское искусство!

Николай, обескураженный такими возгласами, так и сел. Потом опомнился, вскочил, начал собирать свои работы и отошел с ними в угол, сед на стул около своих работ, стал что-то беспорядочно складывать, но от волнения рисунки стали выпадать из его рук. Он снова и снова их складывал, потом стал перевязывать шпагатом. В голову приходили разные мысли, они хаотически прыгали. Тут же возникали мысленно вопросы, на которые он не мог дать ответа. Он пребывал в ужасном смятении, хотелось провалиться сквозь землю. "Неужели полный провал?" - думал он. И тут он вспомнил стихи одного молодого поэта, где говорилось: "Во имя нашего завтра сожжем Рафаэля". Этот психоз захватил тогда многие слои творческой молодежи и даже Машкова. "Вот она, борьба "нового" со "старым", как обернулась против меня. Я ведь пролетарий, вернее даже, нищий студент, люмпен-пролетариат (как тогда называли), а получил удары от "Пролеткульта". Да, тут что-то не так!" думал Николай. Вдруг он услышал голос наклонившегося над ним Машкова:

- Ну что вы так сильно огорчились? Ведь мы же вас приняли. Это они так кричали на вас, а на самом деле никто из них так рисовать пока не может. Приходите хоть завтра и начинайте. Мы с вами поработаем, а новому искусству мы вас научим.