Читаем Никоарэ Подкова полностью

— Мария, — молвил он, — чудеса — дело ночное, а при свете дня нету в них ничего чудесного.

— Ты так считаешь, Йоргу?

— Да, так я считаю, дружок мой.

— Тогда я ничего больше говорить не стану, — досадливо сказала Мария. — Вот и дьяк Раду, поезжай-ка с ним, куда велено.

Вскоре дьяк Раду Сулицэ и Йоргу уже катили в легкой телеге по гладкому проселку, тянувшемуся вдоль дэвиденского облога, к той полосе земли, которая некогда была общинным владением Филипен. Спутники искали повода для дружеской беседы, повода для сближения. Смекнув, что умному дьяку любопытно узнать все, что делается в округе, Йоргу вдоволь насытил его любопытство.

Самым удивительным оказалось то, что местный мазыл, старик, имевший в своем хозяйстве мало рабочих рук, едва ли был богаче зажиточных рэзешей и даже иных крепостных в его владениях. Вечины — крепостные, большей частью беглые крестьяне других бояр, осевшие на этих плодородных землях, обрабатывали полоски наделов, нарезанных им стариком хозяином, и отдавали ему десятину от урожая. Получал еще мазыл плату за помол, брынзу с овцеводов и доход от воска с трех пасек. И вечины всегда оберегали своего мазыла. Из приязни к нему наполнили снедью его каморы на рождество и на пасху. Таким образом труд жил в ладу с властью, ибо мазыл Андрей, по старым порядкам, введенным еще Штефаном Водэ, был головой Дэвиден. Дом головы содержался в достатке и был у рэзешей в чести, многие доводились ему родичами, кумовьями, крестниками. В лесу, на лугах и общинных пастбищах рэзешей пас и мазыл своих коров, коней и овец.

— У нас жить еще можно, — говорил Йоргу, — а в других краях рэзешские владения совсем оскудели, будто гнезда пичужек, когда кукушки подкидывают в них свои яйца. В таком гнезде если вылупится из яйца кукушка, то она по природе своей — быстро растет, выкидывает прочих птенцов и остается одна, а пичужки не перестают ее кормить и трудятся для нее с утра до вечера. Так вот и пришли в запустение Филипены. Остались от той общины рэзешской лишь два свободных крестьянских двора: двор матушки Олимпиады, в который мы едем, и двор Сандру Гырбову, у самого берега Молдовы, — там старик поставил плотину да мельницу выстроил. Но не думай, твоя милость дьяк Раду, что филипенский боярин, теперешний пыркэлаб города Романа, не старается отнять у Сандру Гырбову мельницу.

Пока Йоргу рассказывал, а Раду слушал, поднялось солнце и засверкало над полями и садами. Управитель поворотил коней к лощине, потом погнал их в гору, к вершине холма, где стоял одинокий двор. Когда они въехали на холм и остановились, внизу под обрывистым берегом стала видна мельница Гырбову.

Приезжие соскочили с телеги, и Йоргу сказал:

— Как только засияет в небе красно солнышко, матушка Олимпиада выходит на порог своей хаты и кланяется ему. А уж во дворе ее «детушки» ждут, не сводят глаз с двери. «Детушки» ее — это лесные твари: дикий козленок, медвежонок, волчонок, филин, у коего глаза точь-в-точь как у матушки Олимпиады, и всякое иное зверье, а какое — никто и не ведает: стоит чужому зайти во двор, все они тотчас разбегаются и прячутся по закоулкам. Только ласки друзей Олимпиады они терпят. Живет в доме ученица матушки, жительница Филипен, пожелавшая научится искусству врачевания. Изредка заходит сюда Илинка, внучка нашего мазыла. Умная отроковица, другой такой и не сыщешь.

Разговаривая с дьяком, Йоргу Самсон устраивал удобное сидение для врачевательницы: взял охапку сена, обернул попоной и положил в задок телеги. Наказав старым коням стоять спокойно, управитель прошел с дьяком шагов десять до высокого тына и постучал в калитку.

Во дворе залилась лаем собака.

— Как в сказке: «Собачка с железными зубами и стальными клыками», шепотом сказал управитель.

— Кто там? — раздался голос, в котором не было ни страха, ни кротости.

— Это я, Святая Пятница[26], твой крестник, — ответил Самсон.

— Погоди, сейчас Сафта отворит.

Они подождали, прислушиваясь к дробному топоту: «детушек» загоняли по тайникам. Потом стукнул засов, отворилась калитка. Показалась старуха огромного роста с провалившимся ртом и крючковатым носом, почти сходившимся с подбородком. Она поклонилась гостям, пропустила их вперед. На крыльце, к которому вели две ступеньки, стояла, выпрямив стан, матушка Олимпиада в серой одежде и черном платке. Была она сухощавая, тонкая, круглые ее глаза смотрели на людей пристально; солнце ярко освещало ее старческое, но все еще красивое лицо.

— Я сразу узнала тебя, крестник Йоргу, по шуткам твоим, — промолвила она, вдруг улыбнувшись, и дьяк, услышав ее смягчившийся голос и увидев ее белозубую улыбку, почувствовал, как доходит до самого его сердца роса благочестия.

Йоргу поцеловал протянутую белую тонкую руку своей крестной. Дьяк, хоть и не был крестником, поступил так же, вдохнув при этом аромат базилика.

— Это, матушка, Раду Сулицэ, дьяк.

— Пусть пребывает во здравии. Скажи мне, Йоргу, для какой надобности вы хотите везти меня на телеге мазыла? Лечить страданья тела или души? Мазыл, как я слышала, здоров. Стало быть, ради приезжего, ради господина сего дьяка?