Читаем Никита Никуда полностью

- Хватит выёбываться, - сказала ему педагогиня. - Простите, дети. Не слушайте его. Я уже два с половиной года курс 'Новой русской ботаники' преподаю и проповедую. Он ошибается или врет. Ему с того места не видно. Поганки так рано не водятся. Я сама первая буду есть. Едущие вместе эту еду будут жить долго и счастливо. - Она действительно зацепила ложкой из котелка гриб и проглотила. - Видите? Ничего со мной не случилось. Хотя суп до готовности еще не готов.

- То есть, как врет? - загорячился пожарный. - Едущиеся вместе... - Он волновался пуще прежнего. - Ядущие этот яд... фаллоидин... через двенадцать часов... через неделю летальный... пожелать вам спокойного супа...

Девочка со спичками продолжала таскать травку и веточки, но незаметно, подкладывая их ко стволу сзади. Потом вновь вынула из кармашка спички, которые забыли отнять.

Тут я не выдержал: повторная попытка поджога; суп-сюрприз из поганых грибов. Я кивнул Маринке, изготовился и привстал.

- Те чо, мжик? - вскинулся тот из ребят, что был вооружен, заметивший меня первым.

Я выскочил, выхватил пистолет, выстрелил. Патроны сразу же кончились. Я заорал. Теперь уже все обратили на меня внимание, я тоже успел заметить, пока несся к пожарному, что парень вынул пистолет из-за пояса, но тут же упал ниц: Маринка выпалила поверх его головы короткую очередь. Пистолет он выронил, я подхватил его на ходу, на ходу же вынимая нож, коим и пресек вервие, опутавшее Семисотова. Майор же, видимо, ошалевший, от меня так и шарахнулся. Судя по его лицу, искаженному ужасом, я им не узнан был. Вряд ли я, даже со всем своим милицейским участком, был способен кого-либо так напугать. Костром он тоже не мог быть настолько испуган. Аутодафе бы так скоро не состоялось, ему самому ничего не стоило ногами разбросать костер. Что-то другое испугало его.

Вдруг длинный язык пламени, словно рука Диавола, метнулся за ним и ухватил за ногу, он упал, и был мгновенно втянут рукой-языком в костер, вспыхнувший ярче.

Маринка за моей спиной разгоняла бойскаутов, постреливая вверх одиночными, и я не мог судить, насколько это зрелище ее потрясло. Если она его вообще видела.

Я, хоть и находился рядом с событием, но ни помочь, ни помешать не мог, настолько мгновенно все произошло. Только что был Семисотов, и вдруг - нет его. Слизнуло языком пламени. Помню лишь то, что в спину - а стоял я лицом к костру - вдруг дохнуло чем-то парным, зловонным, и как будто мохнатая тень махнула в огонь. Пламя вспыхнуло с внезапной силой, как если б на угли подали струю пропана или взорвалась Пороховая Башня, я зажмурился, но и сквозь веки видел, как столб огня взметнулся по стволу вверх, столб стоял буквально секунду, а когда опал, то ни дерева, ни майора уже не было.

Я лишь теплое дуновение огня ощутил, хотя стоя на таком расстоянии должен был бы до костей обгореть от столь интенсивного пламени. Все произошло настолько мгновенно, что действительно походило б на взрыв, но без присущего взрыву треска.

Тень упала на обгоревший пенек, я оглянулся. Маринка, направив ствол в землю, разинув рот...

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Вечерело. Становилось страшно в лесу. Как прошел день, она не заметила, словно время в ней замерло или замедлило ход, остановился внутренний хронометр, а потом спохватились и перевели его стрелки сразу на много делений вперед. Вероятно, часов десять прошло с тех пор, как она, оглянувшись на хижину, ушла этой тропой.

Беспечные дневные птицы уступали хоры ночным - с их редкими, резкими звуками, которые по мере сгущения тишины, становились пронзительней.

Вот уже более получаса кто-то шел с той же скоростью параллельно тропе, подминая кусты, ломая ветви, преследуя с нескрываемым треском, выбирая, может быть, подходящий момент, чтобы накинуться. А однажды она уловила углом глаза движение и - на долю секунды - силуэт прямоходящего существа, его сильное мохнатое плечо коричнево-бурой масти.

Шевельнуло волосы на голове - ветром? Ужасом?

Впереди прямо с тропы вспорхнула большая птица, взмыла вверх - вперед и немного левее - села на ветку, перепрыгнула на другую и замерла, устроившись на ночлег. Ночные животные высовывали морды из нор, дыр, недр.

Несмотря на сценическое, а позднее и военное прошлое, бурное скорее из отвращения к обыденности, чем по складу характера или из любви к приключениям, ей действительно стало страшно.

Редко ей приходилось оставаться одной, и ни разу - в лесу, ночью. А между тем, солнце садилось. Суетливо, по-вороватому стало темнеть. Ужас, лесной царь, заступал место солнца.

Ей никогда еще не бывало так беспросветно тоскливо, разве что единственный раз в компании с Мейерхольдом, о котором догадывалась каким-то шестым инстинктом, что именно он со своей театральной теорией ответственен за две революции, разруху и бардак в стране. Ее не пугала перспектива встречи с лесными обитателями - в конце концов, против зверей, людей и нежити был при ней маленький браунинг.