Читаем Никита Никуда полностью

И действительно: поле было не вполне пусто, а устлано костями, меж грудами их сновали собаки, каждая в пасти держа по кости, стаскивая их сюда со всего света. Какой-то разболтанный танцор отплясывал неподалеку. Но было ясно, что этот, пляшущий на костях - побочное явление, эпифеномен, необязательный элемент сна, и не стоит обращать на него внимания.

- Аполлоническая фаза, - сказал доктор, - может длиться часа полтора. Действия зелья на столько не хватит. Изольда, ускорьте темп.

Перед ним возникло некое дощатое сооружение, стоявшее на голой плоскости, простиравшейся от горизонта до горизонта, напоминавшей ленивый лунный ландшафт. Граненой чашей Грааля висело небо над ним. Справа плясал все тот же побочный эффект.

Сооружение имело две двери, обозначенных буквами. 'М' было похоже на обломок кремлевской стены и казалось мертво. Шестилапая буква 'Ж' шевелила ножками. Почувствовав легкий позыв, он подошел. Хотя мог бы и не заходить именно ради этого: каменистая плоскость была совершенно безлюдна и уже загажена. Дверь потянул - не заперто. Заглянул - не занято. Вошел, и едва прикрыл за собой дверь, как тут же сообразил, что М и Ж обозначали совсем не то, что привыкли обозначать на такого рода сооружениях. Не мужское/женское, а мертвое/живое. Он тут же забыл, в какие двери вошел: но внутри оказалось отхожее место на два очка, не разделенных перегородкой, так что какая разница. Не всегда и разберешь, кто жив, кто мертв.

Он заглянул в одну из дыр, собираясь пристроиться по малой нужде, за чем собственно и забрёл. В дыре было пусто, и он не сразу сообразил, что сам стоит на пустоте, ибо место, что попирал, тоже оказалось дырой. Паника охватила его, ибо он знал, что пустота, как пустоте свойственно, втягивает в себя сущее. Он закричал и провалился вниз, проглоченный этой бездной.

- Попёрло,- сказал доктор, берясь за его пульс.

Дыхание испытуемого участилось. Пульс ударял со скоростью 160. Веки вздрагивали, рот кривился, извергая вопль. Ноги дергалась, словно он обеими сразу в капкан попал. Чем захвачен сновидец? Каким сотрясаем сном?

- Что у него там, конец света? - с тревогой спросила Изольда.

- Да он описался! - восхитился матрос. - Ну, все. Значит, Антихрист совсем уже близко и уже в атмосферу вошел.

Тьма объяла сновидца, сопровождаемая падением в пустоту - самое время вспомнить о невесомости. Тьма представляла собой не просто отсутствие света, но была плотной, густой, вязкой, словно имела консистенцию выше плотности воздуха, не достигая состава воды. О, демон, где мы? Нижняя преисподняя, где бесы особо гнусны? Верхние сферы, лишенные солнц, куда и ангел не залетал? Где-то гноились, судя по запаху, болота. Чувствовалось присутствие ветра, холодом пронзавшего до костей. Копошились начала жизни. В этакой стуже - жизнь? Водочкой бы погреться. Но нет ее, да и нельзя. Помня про хвост, ибо боялся прихваченности, он стиснул зубы плотней.

Доктор молча протянул руку, и Изольда вложила в нее второй шприц.

Холод ушел. Забрезжило. Начал пробиваться несмелый блеск - как лунный свет из ближнего космоса. Что-то припекало его изнутри, грело и жгло все пуще, и жар достиг немыслимой силы, словно внутри его бушевал огонь, рыжий пес, пожирая и порождая материю. А падение перешло во взлет. Под низом оказался снова верх (понял, что есть только верх, и нет никакого низа), куда и устремилось его бестелесное - набирая объем, меняя очертания - куб, цилиндр, пирамида - и наконец, обратившись в шар - символ совершенства и завершенности, который видел и впитывал все, словно шар был некое око: Вселенную в свете всех своих солнц, свет, ударивший, но не убивший, и огонь, белый от невоздержанности. Шар, притягивая фотоны, сам оказался светом, и все силы природы - тяжести, косности, глупости, да и сама смерть - стали не властны над сновидцем.

Изольда покуривала, отложив бубен. Матрос лениво переругивался с поручиком. Полковник лежал на кровати и, казалось, дремал. Доктор зачем-то вынул кольт и положил его на колени.

Звуки тимпана смолкли. Центр вселенной остался далеко позади (хотя нет ничего позади, все впереди). Под ним была Земля, пригревшаяся на мохнатой груди человечества. И тот же плясатель, возможно, автор видений, хотя и необязательный персонаж этих грез, махал ему с облака.

Он пронесся над земной поверхностью, как над картой этого мира, ширяя вширь, выспрь. Лес, что лесенкой спускался с горы, показался ему знакомым, и он завис, паря, словно орел или Ариэль, над этим рельефом.

Лес мог менять свои краски: фиолетовый, желтый, зеленый, но не произвольно, а повинуясь мне. Он понял, что эта игра красок вызвана мириадами драгоценных камней, которыми были увешаны ветви, усыпана почва, их громоздились кучи, холмы. И поскольку сам был свет, то мог играть ими так, как мне заблагорассудится, придавая тот или иной блеск их граням. Но, несмотря на это сиянье, полным покоем дышала почва, в которую хотелось лечь, зарыться в грунт, в груды камней, самому самородком стать. Он невольно раскрыл рот, полный всех положительных чувств, которые в сумме дают блаженство.