Читаем Ник Уда полностью

— Нет, я не считаю себя хуже остальных, или даже кого-то. Я лучше многих. Да я, черт возьми, определенно лучше всех, — и для полноты картины сказавший должен быть наркоманом или сталинистом.

Боря курил на улице перед входом в Центральный, когда к нему одновременно со мной подошел местный «свободный падальщик», или бомжемасон, выпрашивающий у завсегдатаев бара глоток пива или кусок хот-дога. А ведь он когда-то закончил тот же самый либеральный факультет самого престижного ВУЗа страны. Этот историк ошивается на улице еще с прошлого социально-экономического кризиса.

— Проставьте пивка, молодые люди, — абсолютно ненавязчиво попросил бомж.

— С какой стати?

— Не хотел говорить, но я человек из будущего.

— Тогда без проблем, — мы зашли в пивнуху, и Боря самостоятельно принес ему бокал светлого.

— Вот, сделано. А взамен расскажи, что там в будущем. Мы уже построили социально ориентированное государство?

— Я, как человек из будущего, не уполномочен с вами об этом говорить. Но могу рассказать анекдот. Слушайте. Финансовый аналитик отправился из 2014 в 1913 год, посоветовал прадеду продать имение и эмигрировать в США, а потом вернулся обратно в будущее… и не родился! Ах-ха-ха, кхе-кхе, спасибо, пацаны, — и ушел.

Мы признали, что это было красиво, и немного даже смешно.

— Знаешь, а на самом деле он вполне может быть человеком из будущего.

— Почему же? — Боря своими орлиными глазами отсчитывал деньги, чтобы снова пойти за пивом, но уже с водкой. В первый раз он принес светлого пойла только футуромену.

— Представь, что ты попадаешь в прошлое, в век XVI, к какому-нибудь Генриху VIII. Пускай ты и историк, но ты ни хрена не знаешь о его эпохе, ничего о нем самом и его окружении. А ему же будет интересно, кто предаст монарха, или кого лучше взять в фаворитки. А даже если ты и знал бы, все равно не должен был рассказывать: вдруг этот Генрих изменит ход истории. Тебе оно надо? Тебе оно не надо. Пусть ты и докажешь, что из будущего, твои безобидные байки про телефон, электричество и интернет без вещественных доказательств заинтересуют лишь кухаркиных детей под чистку картошки. Поэтому если этот бомж реально из будущего, то на его месте действительно лучше никому ничего не рассказывать.

— При Генрихе VIII еще не знали картофель, — Боря бросил эту фразу уже в пути за дополнительными литрами в магазин наверху.

Мой взгляд уперся сквозь окно на главный проспект страны. Эти люди с мрачными лицами, этот серый город и серая брусчатка. Насколько же это все гармонично и органично, но насколько же скучно.

Боря вернулся с двумя полторахами и чекушкой водки: опять будет ерш.

— Слушай, хотел извиниться за метро, — моя фраза.

— За метро извиняться не надо, эта структура постоянно причиняет людям боль. Пусть сама извиняется, — его ответ.

— Не, ты не понял…

— Да я понял-понял. Не парься, я же там работал. Мне даже штраф не выписали.

Камень упал с сердца, но Боря начал поднимать туда уже другой: потяжелее и смертельнее. В общем, как всегда.

— Ладно, давай к делу. Мы сейчас тут постоим для отвода глаз, а потом, как стемнеет, зайдем во дворы. Там ты получишь его.

— Кого его? — очевидное уточнение с моей стороны.

— Ты что, идиот? Евстафия Макарова. Понял теперь?

— Ого, ты так быстро его нашел. Думал, пройдет вечность, пока ты достанешь.

— А что тут тяжелого?

— Ну как что? У нас же вроде бы строго с этим.

Боря скривил рожу так, будто Дилетант разговаривает с дилетантом о путешествиях по Беларуси.

— Ты еще многого не знаешь. Но лучше тебе и не знать, — он повернул голову в сторону проспекта и затянулся светлым ершом. — Ты это, давай, взгляды отваживай.

Город все еще был сер, уныл и вряд ли когда-либо изменит этому стилю. Ему в этой серости слишком хорошо. Отсюда, к слову, рукой подать до счастья.

Человек все же плох, но не может жить с осознанием этого.

Что бы ни советовали гуру самопознания закомплексованным дурам на тренингах «Полюби себя», каждый человек и так любит себя. Страдает он только от того, что другие не любят его точно так же. Ведь он такой глубокий, перспективный, иногда дерзкий. В общем, всех качеств по чуть-чуть. Это ли не идеал человека? На поверку оказывается, что такой же набор есть у всех, и все за это себя очень любят. А если по серьезке, то любить-то и не за что.

В каждом из нас есть чуточку сострадания, потому что так хотел Иисус, или Мухаммед, а, может, и Будда. В общем, все хотели, чтобы ты сострадал тем, кому повезло меньше. Ты так и делаешь. С трудом сдерживаешь слезы, когда видишь передачу про голод в Африке.