Читаем Ник Уда полностью

Даша показала свою полную несостоятельность как членоналетчицы. Она, видимо, все ждала хоть какой-то положительной реакции на свои приемы, но от меня не было слышно и звука. Я просто держал ее за волосы, а она все продолжала сосать. Когда мой член уже блестел от чистоты, пришло время продолжить наглеть, и я стал медленно поглаживать ее попку. Не знаю, какие мысли рождает моя пилюля в чьем-нибудь рту, но, видимо, седативный эффект все же дает. Она смирилась с мыслью, что все уже было, и второй раз вряд ли будет хуже, зато она хоть будет знать, что рассказывать потом неопытным страшненьким подружкам. А, может, Даша все еще была пьяна, и не понимала, что делала. Любой расклад ее мыслей был мне на руку.

Вдруг из зала раздался шорох, и белоснежка слетела с кровати, чуть не унеся в зубах важную часть меня. Накрывшись одеялом, она выбежала в ванную, заметив по дороге пробуждающегося Сергея.

— Его в тебе вчера не было, — полушепотом крикнул ей вдогонку.

Странно, какие бывают совпадения, но в ту же минуту раздался звонок в квартиру. Натянув джинсы и открыв дверь, я обнаружил там Васю.

— Ну что ты, собрался?

— В смысле?

— Говорю, одевайся, и поехали. Мы уже все готовы. Сеня, привет!

Семен вышел к двери встречать очередных гостей.

— А Гена может ехать? — зачем-то поинтересовался я.

— Да, может. Только ты остался. Давай, бери вещи, и погнали в машину. Весь день придется ехать.

Не прощаясь с примой театра одной актрисы, я выбежал с вещами к автомобилю, в котором и закончил одеваться.

По дороге в Минск я делал вид, что сплю: не хотелось отвечать на вопросы для галочки от таких же уставших попутчиков. Akute создавали в наушниках настроение, при котором хотелось рефлексировать.

«Ну, ты и мразь. Как же быстро ты падаешь. Смог бы ты сделать точно так же с Франческой?»

Не надо было вспоминать Франческу. Она была богиней, я ставил ее на пьедестал, она улыбалась мне.

Прекрасно помню тот момент, когда перестал быть эталоном безэмоциональности. Меня научила этому Франческа — дочка той супружеской пары, что каждое лето приглашала меня в Италию. Мы были сверстниками, только она всегда улыбалась, а я постоянно был серьезен, будто в любой момент ко мне могут подойти с требованием спрогнозировать индекс NASDAQ на ближайший квартал. Мы должны были встретиться, и должны были изменить друг друга.

Франческа научила меня улыбаться, радоваться каждому моменту жизни, не просто замечать детали, а удивляться уникальности каждой из них. Это были ее основные «правила счастья». Она научила меня не спешить, и это касалось не только секса, бывшего у обоих впервые. Я же учил ее скрывать «неправильные» эмоции, вроде недовольства или обиды: был абсолютно уверен, что ей это обязательно когда-нибудь пригодится. Но не пригодилось.

Я приезжал три года подряд и жил в семье Франчески по три летних месяца. Ее родители любили меня: я мог поддержать любую беседу, особенно удачно мне это стало удаваться, когда я выучил итальянский.

В конце третьего года нам обоим уже было по семнадцать лет, и мы всерьез планировали, что будем делать дальше. Я шептал ей на ухо, лежа посреди огромного поля одуванчиков, что увезу ее в Минск, устрою продавщицей в привокзальный универмаг, а сам отучусь на плиточника и буду копить на первый взнос за однокомнатную квартиру на окраине самого серого города Земли. Она заливалась смехом, а я целовал ее в ямочку на щеке. Впереди было много перспектив, но главное, что все они были реальны. Я мог стать кем угодно, хоть мессией, хоть антихристом, лишь бы она была рядом.

В середине августа мне оставалось всего две недели погостить в моей итальянской семье. Время пролетит слишком быстро, это было понятно. Но еще тринадцать дней бесконечной любви оставалось у нас с Франческой.

Почти все отведенное нам время мы собирались провести на одуванчиковом поле. Оно было уникальным хотя бы потому, что эти цветы всходили там круглый год желто-белыми островками из-за разной скорости роста. Это поле было одой вечности жизни. Этот луг никогда не использовали фермеры, вроде как из-за спорности прав разных собственников, тяжба между которыми тянулась еще с Муссолини. Поэтому в желтом море с белой пеной нам никто и никогда не мешал.

Каждое утро Франческа собирала там букет одуванчиков, ставила у окна и будила меня, подставляя свои ямочки на щеке к моим губам. В то утро она не принесла цветов — Франческа подорвалась на мине, не нашедшей себе хозяина со времен Второй мировой войны. Ее жертвой оказалась любовь всей моей небольшой жизни. Как же глупо! Настолько, что мне никто не верил, будто в 2008 году на каком-то поле в Европе (! -подчеркивали они) можно наткнуться на мину.

Я часто представлял себе этот взрыв — он был, безусловно, очень красивым. После него совершенно точно еще час опускались по всей округе белые десантники перезревших одуванчиков. Кому-то смерть, кому-то жизнь.