Читаем Нежность полностью

– Две девочки. Иногда они присутствуют тут же в доме, наверху, когда, ну… это происходит. И все же Роз никак не может избавиться от Годвина, если он сам ее не бросит. Таков закон.

– Ну конечно. Как это должно быть ужасно для нее!

Они молча смотрели в огонь. Он трещал и сыпал искрами. Берти явно хотел поговорить еще о чем-то.

– Понимаете, мы не знаем, сколько еще Розалинда сможет…

– Все это переносить.

– Совершенно верно. Джоан боится, что Розалинда вынуждена будет сама организовать скандал.

– Понимаю… Свой собственный адюльтер. Соответчика, который согласится фигурировать на суде.

– Джоан считает, что именно так.

– Миссис Бэйнс не боится прессы?

– Боится, конечно. Но она считает, что скандал может быть меньшим из двух зол. Она хочет, чтобы ей позволили жить безо всех этих мучений. Она и за детей боится. Бэйнс – заботливый отец, но раздоры между ним и Роз… Боюсь, у них не получается оградить детей. Роз говорит, что, возможно, уедет из страны на время, подальше от злых языков, но для нас это невозможно, конечно. Придется остаться в Лондоне и переносить неприятное внимание, которое, несомненно, привлечет к нам петиция Бэйнсов о разводе. Особенно моей дорогой Джоан.

Герберт Фарджон выпрямился и закурил сигарету. Он предложил закурить и Лоуренсу, но тот отказался, постучав себя по груди.

– Я знаю, что такое лондонская пресса, – сказал Берти, – и если Джоан останется в городе, ей выпадет роль семейного громоотвода, а это будет совершенно невыносимо.

– Надо сказать, проблемы Бэйнсов, судя по вашему описанию, в чем-то характерны для нашего времени.

Драматург запрокинул голову и выдул высокую струю дыма.

– Правда? – Он повернулся и оценивающе оглядел изгнанника. – Возможно, газеты попытаются выставить это в таком свете, если дойдет до…

– Суда? «Бюллетеня разводов»?

– Боюсь, даже хуже. Если она уйдет от него, вынудит его действовать, газеты придут в экстаз. В конце концов, ее отец – член Королевской академии художеств. Вы, вероятно, слышали: старый сэр Хеймо сэр Малькольм Торникрофт.

…когда-то известный живописец, член Королевской академии художеств, высокий, грузный, мясистый, довольно хорош собою¹⁶⁶.

Зашевелились первые искры воображения: Розалинда Констанция. Женщина, запертая в ловушке несчастливого, без близости, брака. Из хорошей семьи – ее отец член Королевской академии художеств. Замужем за героем войны, выпускником Кембриджа, по мнению автора – человеком с пустой, искалеченной душой.

Изгнанник предложил новому другу кусочек поджаренного хлеба:

– У меня возникла идея. Мы с вами можем поработать вместе.

– О? – Герберт Фарджон поднял взгляд.

Затея рискованная, но важный замысел – это всегда риск.

– Давайте вдвоем напишем пьесу с распадающимся браком Бэйнсов в основе сюжета. Серьезную пьесу. Аллегорию наших времен. Историю распада нации как последствия…

Берти удивленно раскрыл глаза – белки были хорошо видны в темноте.

– Смотрите! – раздался внезапный крик из дома, и мужчины вскочили на ноги, словно из леса на них бежал дикий кабан. Предложение Лоуренса забылось в суматохе.

– Нет! Наверх! Смотрите наверх! – снова крикнула Элинор.

Из Парэм-Хауса, большой усадьбы с той стороны леса, взлетела в небо сверкающая струя, потом другая. Затем последовал дивный залп золотых огней. Слышались хлопки и треск. Все, кто был в коттедже, высыпали наружу, вытягивая шею, чтобы лучше разглядеть фейерверки Дня Империи за полосой леса, обозначающей границу усадьбы. Дети снова выбежали на газон.

Ракеты взлетали, свистя и визжа. Огненное колесо, очевидно установленное на высоком постаменте, крутилось, разбрасывая огненную бурю, пылая и шипя.

– А-а-ах! О-о-ох! – кричали дети.

– Динь-динь-динь, динь-динь-динь! – распевал мальчик Нельсонов. Он сидел в тачке Артура, и отец катал его по газону, изображая пожарную машину.

Тут что-то затрещало, словно лопнуло первозданное яйцо Творения, небо вспыхнуло желтым, и над деревьями поднялся макет цеппелина. Сильвия и Кристиана прижались к матери. Маленький Нельсон спрыгнул с тачки, перевернул ее и спрятался под ней. Взрывающийся груз свалился из чрева аэростата на землю. Спускалась ночь – крыша мира.

Воцарилась потрясенная тишина, если не считать повизгивания детей, но их собрали в кучу и успокоили.

– Ну что ж, – вздохнула Мэделайн, потому что кто-нибудь должен был что-нибудь сказать.

В небе клубился дым, желтовато-серый. Кругом так уныло, так серо! Одряхлел весь белый свет!

– Ты уже достаточно хлеба съела, моя дорогая, – тихо сказала Мэделайн Сильвии. – Пора в постель.

Мэри, старшая из детей, принялась настаивать, что еще совсем не поздно. Моника, ее мать, по-прежнему не сводила глаз с ночного неба. Запрокинутое лицо было бледно, в глазах слезы. Это зрелище пошло совсем не на пользу ее нервной системе.

Небольшая группа направилась на свет коттеджа, когда высоко в небе снова что-то ожило и вспыхнуло. Неожиданный финал.