Значит, миссис Кеннеди пришла на слушание в главпочтамт не просто из любви к приключениям, по недомыслию. Сегодняшний день это доказывает. В субботу она должна была отправиться за покупками, как все приличные женщины, или устроить чаепитие каких-нибудь дам-благотворительниц. Вместо этого она пригласила на очень приватный обед единомышленника, еврея со связями, известного подрывного элемента – бывшего троцкиста, ныне занимающего руководящий пост в Лиге писателей Америки, организации, за работой которой Бюро следит уже лет десять. Конечно, сенаторша ничего этого не знает, даже не догадывается, да и где ей, как бы ни шутил профессор про ФБР и про то, что благодаря ему агенты получают жалованье. Но незнание не освобождает от ответственности. Она использует свое политическое влияние, какое ни на есть, для защиты книги, которую публично признали непристойной; книги, где со смаком описана интрижка женщины-аристократки со слугой ее собственного мужа. Так называемая героиня бросает мужа – Господи, инвалида войны, в коляске. Миссис Кеннеди, конечно, мимо такого не могла пройти.

Известно, что они с сенатором всю осень пятьдесят шестого прожили врозь. Дамочка упорхнула в Англию. Одному Богу известно, чем она там занималась. МИ5 клянется, что у них нет на нее досье. Конечно есть.

Ее бюдосье все время разбухало за счет новых данных, поступающих почти каждую неделю. В определенных кругах поговаривали, что ее отец, Черный Джек Бувье, был частично негр. Бюро даже подкупило врача в приемном покое скорой помощи, чтобы взял у нее разрешение на вскрытие. Врач действительно спросил – предположительно в лифте, провожая сенатора с женой к потайному выходу, но, видно, сфальшивил, и они заподозрили неладное.

Хардингу удалось сделать отличный четкий снимок миссис Кеннеди и профессора, пока она приветствовала гостя у парадного входа и приглашала в дом. Точнее, даже несколько снимков – хозяйка и гость начали что-то рассматривать в проходе (может быть, картину), и дверь закрылась не сразу. Нельзя не признать, что агент сработал хорошо. Охота сегодняшнего дня оказалась удачной. Хардинг молодец.

Гувер поднял взгляд от отчета с приложениями, лежащего на коленях. Лоуренс Уэлк объявлял следующий музыкальный номер. Старинную балладу, как он сказал. Обращаясь к зрителям – что в студии, что у себя дома, – он говорил с немецким акцентом. Точнее, говорил, как немец, старающийся не быть немцем. Очень жаль. Но каждый раз, когда наступал вечер субботы, Америка его прощала. Вторая мировая уже кончилась. Простим и забудем. Американский народ великодушен, а мистер Уэлк держится как добрый и заботливый отец по отношению ко всем этим прекрасным молодым людям, выступающим на сцене.

Энни оставила Гуверу на боковом столике кружку горячего молока с капелькой ванили, как раз как он любит. В телевизоре над крышей эстрады летели мыльные пузыри. Бобби – крупнозубый, крепкий, истинный американец – в полосатом блейзере по пояс гол в шляпе канотье ворковал в микрофон. Сисси крутилась вокруг в платье с пышной юбкой, жесткой от кринолинов. Декорации изображали церковный пикник – белая церковь со шпилем, и на горизонте плавные очертания холмов. Появился хор, из блестящего черно-белого луга выскочили пластмассовые цветы. Большеглазые певички в длинных светлых платьях шествовали с красивыми тенорами – одна парочка за другой. Девушки несли зонтики, парни – корзины для пикников. Гувер попивал молоко. Бобби плисовые штаны чуть съехали продолжал петь. За кадром оргазмически булькала машина для пускания мыльных пузырей.

До отправки Хардинга в Порт-Хайаннис Гувер лично приказал группе подслушивания не ставить жучки в спальнях и санузлах дома на Ирвинг-авеню. Миссис Кеннеди, конечно, личность, представляющая интерес для Бюро, но при этом она – дама, а он, Гувер, – джентльмен, притом выросший на юге.

На эстраде в телевизионной студии блестели и бликовали духовые инструменты – саксофоны, тромбоны, трубы. Мистер Уэлк махал дирижерской палочкой. Выскакивали пластиковые цветы. Девушки раскрывали зонтики. Интересно, подумал Гувер, в какой позе сенатор Кеннеди предпочитает иметь свою жену. Еще он подумал о том, какой костюм они с Клайдом наденут в понедельник. Он должен сказать Энни о своем выборе завтра, после того как она вернется из церкви: его одежду планировали на три дня вперед. После программы Уэлка, прежде чем лечь в постель, он позвонит Клайду. Клайд тоже смотрит Уэлка.

Наконец, когда сердце Бобби так переполнилось чувствами, что слов было уже недостаточно, он схватил Сисси за талию и высоко поднял. Свет ее улыбки озарил весь пикник. Озарил телестудию. Озарил всю страну, от моря до сияющего моря, субботним вечером. Вот это – искусство, подумал Гувер. Вот это – любовь.

Изгнанник

i