Я разглядываю россыпь специй в тени палаток летнего рынка. Муса возвращается с запотевшими бутылками холодной воды, ставит их на прилавок. Что-то говорит продавцу и, обтирая лицо сложенным вдвое платком, смотрит вопросительно. То на меня, то вокруг, то на принесенную воду.

– Оля пошла платья смотреть, – говорю ему, показывая на узкий ряд, откуда доносятся бойкие женские голоса. – Щас вернется.

Муса улыбается.

Забыв про меня, ведет разговор с торговцем – так, будто они знают друг друга давно. Может, так давно, как я знаю этого смуглого южанина, своего бывшего одноклассника, который волей случая тоже оказался здесь и позавчера предложил нам вместе сходить на базар.

Пока я смотрю по сторонам, Муса, не переставая весело спорить на своем языке с торговцем, подает мне два складных стульчика – посиди, отдохни, я замечаю, как продавец по-хозяйски поддерживает его предложение, раскладываю стул, присаживаюсь, достаю блокнот и пишу на чистой странице.

Муса подмигивает, глядя в блокнот:

– Стихи?

Я говорю:

– Нет. Записка.

Муса цокает языком, делает умный вид. Ловит меня глазами и поворачивает наши взгляды в сторону прохода с платьями и тканями, туда, где ты. Он хитро щурится, качает головой.

Я дописываю, что хотел написать, вырываю страницу, складываю пополам, убираю блокнот, оборачиваюсь и вижу тебя. Ты подходишь и показываешь: смотри!

По легкой синей ткани, кажущейся невесомой, разбегаются витиеватые узоры.

– Оно в таких интересных штуках, – говорю я, не зная, какое слово подобрать.

– В каких, – пытливо спрашиваешь ты, – скажи, в каких?

– Как будто в ночной степи включили луну и всё живое разбегается в стороны.

Раскладываю тебе стульчик, протягиваю воду и записку. Ты раскрываешь листок и читаешь написанное:

«Я давно хотел рассказать, что те два медленных ласковых поцелуя, которыми ты порадовала меня на долгой прогулке, еще долго жили со мной. Пока я их носил, не снимая, они выросли. Оказывается, у медленных ласковых поцелуев наш день идет за год. Можно даже не заметить, как им стукнет десять, пятнадцать, двадцать, тридцать пять и так далее. Мне кажется, сейчас они долгожители, мудрые, ветвистые, тихие, перебирающие в пальцах четки дней, они радуются, что всё еще со мной».

Ты складываешь листок, улыбаешься и спрашиваешь на ухо:

– Так хочешь, чтобы я тебя поцеуовауа?

Я говорю:

– Да.

Пальцы бережно прошлись по бумаге, аккуратно сложили письма в стопочку, спрятали в сумку, в отдел для ноутбука. Там не помнутся, ничего на них не просыплется, не прольется. И коллеги не увидят – саратовские письма Оля прятала и никому никогда не показывала.

Открыла мессенджер, набрала сообщение: «Вов, давай поговорим».

Отправила.

Вдалеке от скорой, в доме Саратовых, бзыкнул телефон на тумбочке.

<p>Глава 7</p>