Читаем Невидимый Саратов полностью

Саратов хотел поклониться и сделать какой-нибудь вежливый жест, но, заточенный в заколку, ничего не смог.

– Я… Я, в общем, дорогие… Эм-м… Уважаемые. Дорогие, очень уважаемые братья, э-э-э…

– Великие Зеленые Братья, – подсказала трава. – Это мы, да. А ты кто?

Заколка-невидимка представилась и сказала, что ее зовут Володя Саратов. Трава встрепенулась, захохотала.

О том, что трава может смеяться, Саратов, конечно, не знал, как не знал и того, что трава может разговаривать. Вдаваться в размышления насчет абсурда уже не очень-то хотелось и моглось. Просыпается человек у себя дома на тумбочке, которая, между прочим, тоже разговаривает, видит гигантскую жену, гигантскую говорящую мебель, затем беседует с четками-бусами в такси и вот теперь лежит на газоне маленьким, едва ли кому-нибудь заметным предметом, как лежат в траве всяческие мелочи и людские гадости, разные бумажки, полусгнившие и свежие, окурки, распухшие старые и гладкие новые, и прочий мусор, мусор, мусор посреди травинок, палочек, листиков, мертвых и живых.

Саратов предпочел не тратить время и принять правила абсурдной игры. Еще бы разобраться, кто и зачем эти правила придумал.

Нужно что-то делать. Нельзя тянуть.

К тому же он начал осознавать, что время в маленьком-большом мире, куда он попал, работает иначе, не так, как в человеческом. Гораздо медленнее.

Пройдет день, наступит вечер, Саратова станут искать, всерьез забеспокоятся, потом подключат знакомых, будут звонить на работу, друзьям, знакомым, начнут теребить Заруцкого, приедет полиция.

И всё же волновало другое: пусть даже сказки существуют, пусть он, возможно, оказался заколдован, но – и это «но» виделось Саратову самой большой проблемой – он не может взять и просто выпасть из своей жизни, не попытавшись что-то предпринять.

В голове не укладывалось, как – пусть даже между ним и женой повеял холодок – он вдруг исчезнет и оставит Олю с дочкой одних. Саратов скорее бы изобрел новые правила чудес, нашел бы, с кем договориться, с кем решить вопрос, сочинил бы историю поверх истории, и в нее бы поверили все и вся, кто и что угодно – хоть бы та же газонная трава, Великое Зеленое Братство, свалившееся на его голову (или он на их головы).

Слушая смех травы, Саратов сам засмеялся, вспомнив письма к жене. Была в этих посланиях одна главная штука, которая вела Саратова и помогала выбирать слова, – ощущение, что, как ни назови друг друга, кем ни представь себя и жену, в итоге от начала до конца история – даже и выдуманная целиком – всё равно про них.

Чем это могло помочь здесь, на газоне?

В голове пронеслось: «“Трава у дома” за четыреста» – Саратов на секундочку ощутил себя в эфире интеллектуальной викторины. Половину вопроса прослушал. Ведущий заканчивает: «К какому выводу пришел герой?»

Скорее нажать на кнопку!

«Всё вокруг, – говорит Саратов, – в привычном ходе событий, в рациональном укладе, в обыденной повседневности – живет еще какими-то другими жизнями, невидимыми, неуловимыми на наших человеческих частотах, всё вокруг живет и может жить, если это назвать, почувствовать, заметить, представить».

И мы прерываемся на рекламную паузу!

И вот снова газон.

Саратов повторил, как его зовут, травинки опять засмеялись.

– А что смешного?

– Ты сам подумай. Володя Саратов! Почему не Виталя Ростов?

Трава принялась шутить:

– Серёжа Реутов!

– Олег Тамбов!

– Женя Киров!

– Коля Псков!

Саратов крикнул:

– Это ладно еще! Мою жену знаете, как называют? Мэр Саратова.

Трава хихикнула.

– Ладно, Володя Саратов, – травинки успокаивались, – впервые за уйму времени нам смешно.

Перешагнув уйму времени и не желая вдаваться в подробности, Саратов завел другой разговор.

Великое Зеленое Братство внимательно слушало.

Саратов поведал, что у него – у другого него – есть работа в мире голиафов, там он делает надгробные плиты. Это такие тяжелые камни, которые люди ставят на землю в том месте, где похоронен один из голиафов. Как правило, родственник. Что похороны – это такая процессия, традиция, когда нужно закопать в землю деревянный ящик с телом. А потом поставить на земле камень, на котором написано, когда голиаф родился и когда умер. И там же на камне должна быть фотография. Вот это всё и делает Саратов. Есть, конечно, и другие люди, другие компании, но им мало кто доверяет. А тут в городке обычно обращаются к Володе.

От работы Саратов перешел к событиям утра, рассказал про говорящие вещи, про жену, про то, как он соскользнул с ее волос и упал в траву.

– Это вы и сами видели. И жену мою, наверное, видели.

– Дай-ка подумать. – Оказалось, трава не всегда обращает внимание на прохожих. – Может, и видели. А какая она? Расскажи. Может, вспомним.

Саратов запнулся, не зная, с чего начать. Начал с роста. Что Оля невысокая, темноволосая, с серыми глазами, с белой кожей, с веснушками на лице.

– Нет. Так дело не пойдет, – перебила одна из травинок. – По твоему описанию это кто угодно, таких тысячи. Невысоких, с серыми глазами.

– Вы с ума сошли, – зашипела другая травинка, – нельзя такое голиафам говорить!

– Это почему?