Конечно, Оля поняла бы, что Саратов не спит. И он бы тоже понял, что она поняла. Она сделала бы вид, что просто долго переодевается, не может выбрать одежду, а затем замедляется, отстраняется от гардероба, проводит рукой внизу и, чуть подогнув колени, оглядывается на кровать. Длинные пальцы напряженно огибают, сжимаются, упираются, прячась между бедер, напрягаются в одной точке. Натягиваются жилки.

Не сегодня, Вольдемар S. И уж точно не после того, что ты учудил.

Оля вошла в спальню. В комнате висел похмельный дух, Саратова в спальне не было.

По складкам на одеяле – словно бы совсем недавно был здесь.

Если бы настроение Оли было оркестром, то этот оркестр случайных фантазий, только что отгремевший внутри, теперь рассыпался и рушился. Блестящие трубы похрипывали, сбиваясь с нот. Виолончель накренилась и с треском упала на бок, завалив пюпитры. Скрипки жалобно взвизгнули и попрятались в футляры, клацая замками. Музыка стихла.

Оля с досадой дернула на себя ящик комода, желая поскорее влезть в новую одежду и вернуться на скорую.

«Тоже мне, Глеб Жеглов и Володя Саратов», – подумала Оля, снова представив, как муж всю ночь выпивал со старым другом. И всё равно захотелось самую малость, совсем чуточку, на краешке – побыть с этим дурацким дураком.

Оля прилегла на кровать: полежу всего минутку – и на работу.

Полежав всего минутку, она взяла с тумбочки заколку-невидимку, закрепила прядку волос, пошла на кухню. Постучалась в комнату дочери – тишина. Оставила записку. Вроде ничего не забыла.

Заглянула еще разок в спальню – Саратов там не появился. В туалете (всё-таки проверила) его тоже не было.

Глянула на часы – пора возвращаться.

По пути поболтали с таксистом – о разном и о цыганинах, что снова появились в городке. Потом Дядь Витя рассуждал обо всём на свете, а Оля сражалась с телефоном в руке и желанием написать мужу. Несколько раз открыла переписку.

Дядь Витя застрял в пробке (нечастое дело для городка, может, потому такое долгое), и Оля решила, что пешком будет быстрее.

Вышла из машины, обернулась, помахала шоферу рукой и пошла по улице, с каждым шагом удаляясь и удаляясь, пока совсем не слилась с прохожими.

<p>Глава 4</p>

Лёлик! Что делать, когда беспокоишься? Не по поводу какому-то, а так, когда просто беспокойно. Гога вот говорит, что это признак тревожного расстройства. А Андрюха говорит, что надо голову фигней не забивать. Типа живи, работай, делай что можешь, много вопросов себе не задавай, и не будет никакого беспокойства.

Люся сказала, что, когда человек беспокоится, он переживает память будущего, хотя сам этого не понимает. Она верит, что прошлое, настоящее и будущее – это всё одно, просто мы сильно зациклены на настоящем. А сапожник наш, Юрий Шалвыч, любил говорить, что от случайного беспокойства лучшее средство – стакан водки на ночь.

Моя лапочка, моя веточка, я никого не слушаю. Говорят и говорят.

Одно у меня средство надежное: пена для бритья. Та, что ты мне подарила. У нее на флаконе написано: «Успокаивающая пена для бритья».

Я, знаешь, утром встану, бывает, пойду зубы чистить, посмотрю на флакон на полочке – а там надпись. И я успокаиваюсь.

А когда не успокоюсь, беру эту банку, колпачок снимаю, надавливаю, пена шипит, белая, пахучая, и я ее себе над верхней губой намазываю, по щекам развожу, по шее, горячую воду включаю и давай бриться. Тудэм, сюдэм, ширк-ширк станком.

А если щетины нет и брить нечего, я тогда пеной лицо намазываю и просто смываю. Чувствую тогда тоже, что успокаивает.