Читаем Невидимый Саратов полностью

Люди не боятся, казалось бы, ничего: покорять Арктику, ходить по канату между небоскребами; есть и те, у кого совсем нет страха – ни перед трибуналом, ни перед кармой. А где-то человек просто боится начать разговор.

О немота, сжимающая горло! Крепче любого цемента, она не дает ни единому нормальному словечку пробиться наружу. А если и дает, то словечки будут, скорее всего, обидными, озлобленными. Или оправдательными. Какими угодно, лишь бы не настоящими, правдивыми.

Что угодно, только бы не было мучительных разговоров, кому и что на самом деле не нравится. Что хотелось бы изменить. В чем стыдно, страшно или неловко признаться.

Говорят, драконов давно не существует. Но на самом деле над землей как висела, так и висит тень громадной трехголовой твари: одну ее голову зовут «стыдно», другую зовут «страшно» и третью – «как-то неловко». Вот дракон, что отравляет медленным ядом. Ломает, калечит человека.

Оля долго не могла уснуть. Снова и снова прокручивалась пленка: поездка в машине Калитеевского, корявая попытка вызвать ревность, которую в действительности и не нужно было вызывать – она уже давно заняла половину жилплощади их дома и изматывала Саратова постоянными домыслами и догадками.

Так прошел еще какой-то круг времени – в темноте не разглядеть, насколько сдвинулись стрелки часов.

Оля перевернулась с боку на бок. Вспомнила давнишнее письмо от мужа.

Уезжая по делам надолго, на несколько дней, Саратов прятал в доме небольшое послание для жены. Написанное от руки или распечатанное, письмо могло найтись, например, в банке с крупой.

В шкафу между полотенец. Под подушкой. Или вообще в кроссовках – но так, чтобы Оля заметила сложенную бумажку и не обула строчки мужа. Находила она конверты и в своей сумочке, что означало – Саратов торопился, не успел придумать место поинтереснее.

Больше всего в тайных записках Оле нравилось, что Саратов умел придумывать новые сцены, какие-то небывалые обстоятельства, сочинял что-то необычное. Иногда это могла быть целая зарисовка, где появляются он и она. Или письмо, написанное как будто бы другим человеком и другому адресату, но так, чтобы жена понимала, кому и от кого эти слова.

Письма хранились у Оли в тумбочке, с правой стороны кровати.

Она подняла руку, нащупала шнурок настенного светильника. Спальню осветило приятным желтым.

Нехотя развернулись листки:

Оливка!

Когда становится темно, когда никто не видит, оконные рамы живут тайной жизнью.

Они вылезают из окон, складываются в больших деревянных стрекоз со стеклянными крыльями и учатся летать, как знаменитая летчица Амелия Эрхарт.

Вот вернусь и расскажу тебе про Амелию Эрхарт.

А если ты сама знаешь, то тогда лучше ты мне расскажи, а я послушаю. Не просто послушаю, еще и другим передам! Скажу, что от тебя узнал.

Может, к тебе тогда с телевидения приедут люди. Будут просить: а нам, нам, нам расскажите, Оливка Саратова, про знаменитую летчицу Амелию Эрхарт.

Ты расскажешь. Люди с телевидения уедут. День пройдет, наступит вечер, за ним наступит ночь, и вот уже снова деревянные стрекозы летают, висят в воздухе, потом обратно складываются и врастают в окна.

За одним из таких окон ты лежишь тихонько в темноте, а темнота лежит рядом.

Я скоро вернусь, и темнота подвинется.

Мои пальцы побегут во все стороны по твоей тонкой спине, от пояснички к лопаткам и выше.

Потом так же, но ниже.

Хочу смотреть на тебя.

Оля!

Я тебе не говорил? Я прочитал на работе книжку, называется «Как правильно целовать пальчики на ногах любимой женщины». Вот такенный талмуд!

Слава богу, теперь я не какой-то неуч, не дубина, а человек знающий.