Читаем Невидимые связи полностью

Майор Земба ходит по кабинету размеренным строевым шагом, как обычно, когда мысли его заняты чем-то особенно важным.

– Докладывай все по порядку о Кацинском, – встречает он входящего Корча. – Заключение о вскрытии тела получено?

– Так точно! – вытягивается Корч. Добрые отношения с шефом не устраняют разницы в их служебном положении, и потому, несмотря на жест рукой, указывающий на стул, Корч продолжает стоять, ожидая, пока сядет майор.

– Экспертиза считает, что причиной смерти послужили кровоизлияние в мозг и перелом основания черепа. Допускается, что эти повреждения могли явиться следствием падения с лестницы и удара затылком о ступеньку. Во всяком случае, в протоколе вскрытия говорится о тупом предмете…

– Но могло быть и все иначе, – прерывает его Земба, обращаясь не то к себе, не то к Корчу. – Его могли ударить и сбросить с лестницы. Он был пьян?

– Нет. Возле него лежала, правда, разбитая бутылка из-под водки, но водкой была залита только одежда.

Вскрытие не показало наличия алкоголя в крови. Осколки стекла от бутылки мы собрали и отправили на дактилоскопическую экспертизу. При осмотре квартиры спиртного не обнаружено. В беседе со мной шестого сентября Кацинский был совершенно трезв и сказал, что бросил пить, поскольку оказалось, наконец, что кому-то он еще нужен.

– Он так и сказал? – задумчиво спрашивает Земба.

– Да. После нападения на Ирэну Врубль он постоянно помогал и ей, и той старушке пенсионерке, которую сшибла машина, – поясняет Корч.

Но этой фразы Земба уже не слышит. «Оказалось, наконец, что кому-то он еще нужен», – повторяет Земба про себя. Эти слова будто укор совести. Перед мысленным его взором встает изможденное лицо давнего боевого товарища. «Я пришел к тебе за справедливостью… Пришел к тебе за справедливостью… Пришел… и потому погиб. А

что же я?!» Земба чувствует, как в нем начинает вскипать ярость. Он сам не знает, не может понять, откуда берется это чувство. Давно уже он ни на что так болезненно не реагировал. Ярость и чувство отвращения. Ко всему этому заборувскому укладу жизни, построенному на принципе «ты – мне, я – тебе». Неужто и он дал втянуть себя в эту дьявольскую сеть?!

– Ты Базяка допросил? – спрашивает он резко.

– Да, но пока безуспешно. Он утверждает, что находился в тот день дома. Никаких доказательств у нас, к сожалению, нет. Кацинский был единственным свидетелем.

А поскольку теперь и он мертв, Базяка придется освободить.

– Что удалось установить о его сообщнике?

– Пока ничего, кроме словесного портрета.

– В котором часу ты закончил допрос Базяка?

Корч на минуту задумывается.

– Днем… Часа в два.

– Ты проверял – из камеры, где сидит Базяк, после его допроса никого из задержанных не освобождали?

Корч мгновенно схватывает смысл вопроса. Действительно, этим путем Базяк вполне мог связаться с сообщником.

– Не догадался, – признается он огорченно, – Прошляпил.

– Срочно проверь! – в тоне Зембы по-прежнему резкие ноты.

Корч выходит из кабинета, огорченный своей оплошностью. Направляется к начальнику караула.

– В какой камере содержится Зигмунт Базяк?

– В восьмой.

– В ней есть еще кто-нибудь?

– Нет, сейчас он один.

– А кто был раньше?

– Сидел там один тип. Позавчера, седьмого, его выпустили.

– Как фамилия?

– Сейчас посмотрю, – сержант листает журнал.

– Базяк уже содержался в этой камере до освобождения второго?

– Кажется, да. Выпускал я того часа в четыре. Вот распоряжение об освобождении, – сержант протягивает

Корчу журнал.

Корч выписывает в блокнот данные и бросается к себе наверх. Анджей Люлинский. Проживает: Замковая, 4, освобожден из камеры предварительного заключения седьмого августа.

– Срочно доставить его ко мне! – поручает он дежурному.

«Да, шеф прав, – Корч никак не может успокоиться. –

По этому каналу информация действительно могла просочиться. Но просочилась ли? Сейчас выяснится. А вдруг

Люлинский куда-нибудь выехал?»

К счастью, тот никуда не выехал, и через каких-нибудь полчаса милиционер доставляет в клетушку Корча тощего мужичонку с крысиной мордочкой и бегающими глазками.

– В чем дело? Меня освободили по распоряжению прокурора. Я не виноват. – Голос у мужичонки писклявый и перепуганный. – Не воровал я эти доски… Поклеп все это…

«Какие еще доски? А… Его, видимо, в этом обвиняли, –

не сразу соображает Корч, поглощенный занимающими его мыслями. – Опять прошляпил. Надо было еще до привода ознакомиться с делом этого Люлинского», – корит себя

Корч и резким тоном бросает:

– Дело не в досках! Не успел прокурор вас освободить, как вы опять заскучали по камере!

– Не пойму, о чем вы говорите. Что я такого сделал?

После освобождения сразу пошел домой. У меня все в порядке.

Однако в бегающих глазках таится беспокойство.

– Гражданин Люлинский, на этот раз дело пахнет не досками, а убийством. Это посерьезнее…

– Я?! Убийство?! Гражданин начальник, что вы такое говорите?! – вскрикивает Люлинский дрожащим голосом.

Руки его на краю стола трясутся. – Я – и мокрое дело! Это какая-то ошибка! О, боже! – Голос его прерывается, в глазах неподдельный ужас.

– В какой камере вы здесь содержались?

– В восьмой, – торопится тот с ответом.