Читаем Невидимые связи полностью

Родителей замучили нацисты, однокашников судьба разбросала по всей стране, по всему свету. Ждать ему тут было нечего. С городом его ничто больше не связывало. Жить воспоминаниями? Для этого он был слишком молод. В нем кипела энергия, искавшая выхода. И он отправился искать свое счастье.

Судьба забросила его в Заборув. Поток переселенцев, репатриантов и спекулянтов, рвавшие ночную тишину выстрелы – отголоски черной работы «Вервольфа» и бандитов всех мастей – волей-неволей вынуждали жителей неотложно заняться организацией самообороны. Так ему вновь пришлось взять в руки оружие, но теперь уже в качестве сотрудника милиции.

Земба с удовольствием вспоминал те времена. Тревожные и бескомпромиссные, как сама смерть. Полные неожиданностей. Калейдоскоп событий и постоянно новые люди. Оседали здесь демобилизованные солдаты, переселенцы из-за Буга, из центральной Польши, те, кто, потеряв всех и все, стремился обосноваться там, где ничто не напоминало бы о пережитых трагедиях. Хватало и разного рода бродяг. С течением времени эта людская масса мало-помалу стала как-то отстаиваться, начали зарождаться первые знакомства, крепли связи с чужим поначалу городом и новыми местами. Стал давать первые ростки и местный патриотизм.

Но кое-кто все не мог никак успокоиться, искал приключений, и порой то драки, то дебоши будоражили едва устоявшийся в городе порядок.

Земба, хотя и медленно, но верно продвигавшийся по милицейской служебной лестнице, был одним из стражей этого порядка, а значит, обязан был пресекать, сажать, карать…

Порой невеселые эти обязанности будили в нем чувство горечи: вместе с людьми, которых с его помощью перемалывал в своих жерновах механизм правосудия, уходила часть и его прошлого, кончалась прожитая с ними его собственная юность, таяли в дымке овеянные неповторимым романтизмом времена. Смена людей неким образом обозначала и смену времени, обращая его в историю. В

мертвый груз фактов, которых не в силах были оживить даже родительские воспоминания. Как, например, втолковать юнцам, изучающим эту самую историю, что Кацинский, ныне деклассированный и порой спящий на садовых скамейках пьянчуга, объект всеобщих насмешек и презрения, когда-то один вступил в перестрелку с целой бандой и один подорвал потом гранатой бункер, укрытый на берегу озера?

Этот полуразвалившийся и на вид совсем безобидный теперь бункер, место игр заборувской ребятни, в то время разил смертоносным огнем, вжимая людей в землю. И если бы не Кацинский, так и остаться бы им тогда навечно лежать на этой только что отвоеванной земле. Как же передать кошмар пережитого в те дни новому поколению, которое видит в старых бойницах лишь весело щебечущих птиц, а не место земли, изрытой пулеметными очередями из этих бойниц, пахнущий цветами луг? Как передать все это привыкшим с раннего детства к тихим, не расколотым взрывами закатам, к уютным квартирам и облику Кацинского, нетвердой походкой бредущего к пивной будке?

Кацинский тоже из тех, кто не сумел найти места в новой жизни. Оказался лишним. Образования у него не было, а идти учиться он не решился. По характеру гордый и самолюбивый, помыкать собой он не позволял. Держался всегда независимо, и от него охотно избавлялись. Приходилось часто менять работу, а в конце концов он и вовсе остался без места. Получил пенсию по инвалидности. А

позже, когда от него ушла жена, – запил. Один ли он такой?

Заглядевшись на уплывающие в окна струйки дыма, Земба весь ушел в воспоминания.

А вот хотя бы Антос. Кто, глядя сегодня на этого заплывшего жирком пройдоху и ловкача, может представить себе былого храброго разведчика, не знавшего себе равных в умении добывать «языков»? Хотя, может, еще тогда, по дороге на Берлин, в нем гнездился уже где-то этот микроб нынешней его сути? В Заборуве никто не знает, что они служили в одном полку. После войны пути их сначала разошлись. Встретились они несколько лет спустя именно здесь. Антос его не узнал. Шрам – след от пули – до неузнаваемости исказил черты его лица. Земба же Антоса узнал сразу, но не делал попыток возобновить знакомство. Он знал, что кладовщика перетащил сюда его родственник по линии жены, Янишевский, бывший председатель городского Совета и бывший же начальник отдела репатриации.

С Янишевским Земба знаком еще по тем временам. И тогда уже поговаривали, что тот не очень-то чист на руку. Хотя, правда, никаких конкретных доказательств тому не было.

Земба про себя улыбается: кто в те годы мог бы доказательно обосновать такое обвинение? Во всяком случае, уж никак не он, Земба, знавший тогда лишь азы охраны правопорядка. Профессиональные знания собирались по крупицам, постепенно, годами. Потом, правда, он подкрепил их аттестатом зрелости, а позже – заочно – училища, и продвинулся по службе. Поднялся по служебной лестнице и Янишевский, став председателем горсовета. Погоди-ка, сколько же прошло с тех пор лет: десять, двенадцать, пятнадцать? Что-то память стала подводить, думает