Госпожа Ротэ источала запах сигаретного дыма, точно переполненная пепельница.

– Твой отец совсем с ума сошел.

– Ты о чем?

– Я специально отпросилась с работы на полдня. А это было нелегко. В общем, я все организовала, со всеми договорилась, и тут господин доктор решил мне позвонить и сказать, что он передумал.

– Что? В смысле, как передумал?

– Он вдруг решил, что нам не стоит обращаться в полицию.

– Серьезно? – обрадовалась София. Она такого не ожидала. – А почему?

– Сама его спросишь. – Госпожа Ротэ завела машину. – Я ничего не поняла из его объяснений, как ни старалась. Ну и ладно. Пусть делает что хочет. – Она так резко выехала с парковки, что чуть не врезалась в другой автомобиль.

Водитель просигналил, и госпожа Ротэ возмущенно всплеснула руками.

– Мама! – укоризненно воскликнула София.

– Что? Тут ограничение скорости – тридцать километров в час. А этот идиот мчится со всей дури!

– Может, это и к лучшему, – вернулась к прежней теме София. – В смысле, если мы не пойдем в полицию. Я тоже подумала об этом, и мне кажется, вся эта история… нелепость какая-то.

– Нелепость? – потрясенно переспросила мама. – Скажи, вы оба что, с ума сошли? Этот тип шлет тебе письма с угрозами, даже называет дату, когда он… даже не знаю, что уж он там себе удумал. Это можно назвать как угодно, но не нелепостью.

– Мы даже не знаем, что это за тип, – возразила София.

Ее мать в раздражении зажмурилась, хотя к этому моменту уже ехала по улице без ограничения движения.

– Отвезу тебя домой. Сегодня вечером еще поговорим. Завтра пойдем в полицию, а отец твой пусть хоть на голове стоит.

София смотрела в окно на проплывающий мимо город. Она не собиралась подавать заявление, а без нее мама ничего не сможет сделать. Значит, все решено. И вдруг София задумалась, почему отец изменил свое решение. Почему отказался от этой идеи? «Не важно, – сказала себе София. – Забудем об этом. Вот и все». Она решила, что ни в коем случае не скажет родителям об очередном письме – если оно вообще придет.

Госпожа Хайманн на меня сердится.

«Я не могу связаться с твоей матерью, – говорит она. – Она не приходит на родительские собрания, а когда я звоню вам домой, никто не берет трубку».

Ну конечно, никто не берет трубку. Мама больше не подходит к телефону. Когда мы говорим по телефону, те люди подслушивают. Поэтому нам больше нельзя никому звонить. Так считает мама. И дверь она не открывает. Даже когда Гарри приходит. Оказалось, что Гарри – тоже из тех людей. Мама только недавно это узнала.

И госпожа Франц с первого этажа с ними заодно, она записывает, когда мы с мамой уходим из дома, и когда возвращаемся, и что мы говорим в подъезде. А еще она роется в нашем мусоре. Но со мной госпожа Франц всегда приветлива. Постоянно пытается меня покормить и пичкает сладостями. Но я отказываюсь. Наверняка она подмешивает в еду яд.

Госпожа Хайманн дает мне письмо.

«Завтра принесешь его с подписью, – говорит она. – И если твоя мать со мной не свяжется, я обращусь в службу защиты детей».

По дороге домой я бросаю письмо в урну возле остановки. Если я отдам его маме, она подумает, что госпожа Хайманн заодно с теми людьми. А на родительское собрание она все равно не пойдет. «У меня есть дела поважнее», – говорит она.

Глава 8

И вдруг наступило лето. Когда София утром выходила из дома, еще было прохладно, но к полудню столбик термометра поднялся до двадцати семи градусов. Потея, София ехала на велосипеде домой. Ей не терпелось стянуть джинсы и надеть шорты. Правда, у нее были слишком толстые ноги для этого, но, если устроиться в саду, ее никто не увидит. И загорелые жирные ляжки определенно лучше бледных жирных ляжек.

Когда она спрыгнула с велосипеда у входа в дом, то увидела Морица. Он стоял, прислонившись к забору сада, и выглядел таким потерянным, словно умерла мама. Или папа. Или оба сразу.