Вообще-то, видеть, как принцесса бежит, было презабавно, если только это можно было назвать «бежит». Сначала, она должна была найти опору; оттолкнувшись от неё, она пробегала несколько шажков и хваталась за другую опору. Иногда ей казалось, что она уже коснулась земли, а до земли-то еще было порядочно. И тут она начинала бить в воздухе ногами, а сама ни с места, как цыпленок кверху лапками. И смеялась она, как сам дух веселья, только в ее смехе чего-то недоставало — затрудняюсь сказать, чего именно. Какого-то тона, не печали, а ее возможности, morbidezza, живости, что ли. И смеяться-то она смеялась, а вот улыбаться не умела.

VII. Ученые споры

Король и королева долго избегали этой болезненной темы, но наконец решили обсудить ее втроем. Они послали за принцессой. Явилась она, скользя, кувыркаясь и перепархивая от шкафчиков к столикам, от столиков к канделябрам, и наконец умостилась на кресле в странном положении. Не решаюсь сказать: «села в кресло», ведь кресло не оказывало ей ровно никакой поддержки.

— Дитя мое, — сказал король, — тебе настало время понять, что ты немного не такая, как все прочие люди.

— Папочка, ну какой ты смешной! Вот у меня нос, вот глаза, вот все остальное. Все, как у тебя и у мамы.

— Доченька, для начала будь серьезной, — сказала королева.

— Мамочка, спасибо, нет. Мне не очень хочется.

— А тебе не хочется ходить так, как ходят все прочие люди? — спросил король.

— Вот уж нет! И в мыслях не было. Вы же ползаете. Вы же тащитесь, как возы.

— Детка, а как ты себя чувствуешь? — переменил разговор король, подумав и поняв, что с этого боку толку не добиться.

— Спасибо, прекрасно.

— Я имею в виду, как кто?

— Как никто в мире.

— Ну а все-таки? Кем ты себе кажешься?

— Я кажусь себе принцессой, дочкой очень смешного папочки и любимицей королевы-мамочки.

— Но… — начала было королева, но принцесса перебила ее.

— Ах да! Я вспомнила! — сказала она. — Временами у меня такое любопытное чувство, что я единственный на свете мало-мальски разумный человек.

Она старалась держаться с достоинством при этих словах. Но неудержимый приступ смеха овладел ею, выбросил из кресла и кувырком покатил по полу, изнемогающую от веселья. Король подхватил ее одним пальцем, словно упавший шарфик, и вернул в прежнее положение на кресле. Точного названия этому положению мне придумать так и не довелось.

— И тебе ничего не хочется? — опять переменил тему король, за эти годы уже свыкшийся с тем, что сердиться на дочь бесполезно.

— Хочется, папочка, хочется, милый! — ответила она.

— Чего же тебе хочется, прелесть моя?

— Мне уже очень давно хочется. Со вчерашнего вечера.

— Говори, чего же.

— А ты мне разрешишь? Обещай, что разрешишь.

Король уже готов был сказать «да», но умудренная опытом королева одним движением головы остановила его.

— Сначала скажи, о чем речь, — сказал он.

— Нет. Сначала обещай.

— Страшновато. Ну, говори.

— Имей в виду, я считаю, что ты обещал. Я хочу привязаться к концу бечевки, длинной-длинной бечевки, и взлететь, как воздушный змей. Вот здорово будет! Я вам дождик устрою — из розовой воды, я вам град устрою — из ягод в сахаре, я вам снег устрою — из взбитых сливок, я, я…

Опять ее одолел приступ смеха, и она чуть опять не покатилась по полу, не подхвати ее вовремя король. Поняв, что, кроме веселых шуточек, от дочери ничего не добиться, он дернул за шнур звонка и отпустил принцессу, сдав ее на руки двум фрейлинам.

— Вот так, королева, — сказал он, повернувшись к ее величеству. — Так что же все-таки делать?

— Одного только мы не испробовали, — ответила королева. — Что, если мы созовем совет докторов? Но только докторов естественных наук.

— Отлично! — воскликнул король. — Давай. Во главе совета докторов наук стояли два величайших восточных мудреца. Их звали Бум Тамтам и Ллихаскатала. За ними король и послал, и они явились без промедления. Король обратился к ним с большой речью и сообщил то, что им, — да и не только им, — и так было прекрасно известно. А именно, о необычном состоянии отношений между его дочерью и планетой, на которой таковая дочь обитает. Он призвал их высказать свое общее суждение о возможных причинах и вероятных способах устранения этого тяжелейшего избытка легкости. Подчеркнув свои последние слова, король даже не заметил, что сам допустил вольное обращение со словами. Королева тихонько прыснула, но Бум Тамтам и Ллихаскатала всепочтительнейше внимали и сосредоточенно молчали.

Затем они заговорили, и все дело свелось к тому, что каждый из них в тысячный раз предложил и обосновал свою излюбленную теорию. Потому что состояние принцессы давало восхитительнейший простор для обсуждения во всех областях, связанных с движением научной мысли, и, как таковое, давно было на устах всех ученых Востока. И несправедливо было бы сказать, что при этом мудрецы пренебрегали практической стороной вопроса: «А что же все-таки делать?»