Читаем Нетленный прах полностью

«Мой мальчик», – сказал он. Мы приближались к углу Десятой калье, где возвышалась каменная громада, в которой век тому назад помещался «Салон-де-Градос», и только в этот миг меня осенило (хотя это должно было случиться раньше): между Карбальо и Ансолой существовала какая-то таинственная связь, вернее, Карбальо чувствовал глубинное родство с этим охотником на заговорщиков. «Мой мальчик». Я незаметно рассматривал его, покуда мы гуськом шли с ним по узкому тротуару. Наверное, верит в переселение душ, – насмешливо подумал я и тут же устыдился. Тем временем мы были уже под резной каменной аркой и когда, пройдя через темный подъезд, оказались в ярко освещенном внутреннем дворе с каменным фонтаном посередине, я подумал, что Карбальо, попав под своды этих пышных колоннад, испытывает – или хочет испытывать – те же чувства, что и Ансола в свое время, когда, например, вошел в этот просторный вестибюль с высокими потолками, когда, например, при его появлении с мест для публики донесся гул, какой бывает при землетрясении.

– Это здесь было? – спросил я.

– Здесь.

Это помещение могло вместить на своих деревянных скамьях несколько сот человек. И потому некогда было самым главным местом в университете, который тогда располагался здесь – его актовым залом. Карбальо рассказал мне о фотографиях в газетах того времени. Объяснил, где должен был находиться Ансола, а где на чем-то вроде внушительного трона, под балдахином, затенявшим пространство, восседал второй член верховного суда Боготы доктор Хулио Гарсон. Рядом располагались члены суда: над головами у всех четверых висело деревянное распятие с огромным – с пятилетнего ребенка – Христом. Перед ними, за особым столиком, за бруствером из бумаг высотой в четыре пяди сидел секретарь суда. В тот день, когда Ансола впервые давал показания, стало известно, что Педро Леон Акоста палкой и кулаками избил какого-то гражданина, при всем честном народе назвавшего его соучастником преступления. Драка вышла такой ожесточенной, что полицейскому пришлось разнимать их силой, и не выяснись вовремя, что речь идет о таком известном человеке, обоим пришлось бы ночевать в участке.

– Я представляю, как Ансола думал: «Все это сделала моя книга». Представляю, как он поднимал глаза на ряды амфитеатра, откуда несутся оскорбления и рукоплескания, и думал, что все это сделала его книга. Во всяком случае он не мог не видеть следователя Родригеса Фореро, сидевшего среди зрителей. Да, вероятней всего, он сидел где-то здесь, в зале, потому что уже не был участником процесса. Он составил обвинительное заключение и опубликовал его, но сейчас же был заменен кем-то другим. А его сын представляет интересы семейства Урибе, чего, наверное, делать не следовало бы, а, как по-вашему? Наверно, правильней было бы отказаться.

– А где же были обвиняемые?

– А вон там, смотрите.

И я посмотрел в ту сторону, куда показывал Карбальо. Убийцы сидели у боковой стены, на скамье без спинки, в окружении конвойных. И следили за происходящим так безучастно, словно оно их никак не касалось, а то, что отражалось на их лицах, в лучшем случае можно было счесть непониманием. У обоих на шее были завязаны платки – такие толстые, что скрывали их лица, когда они наклоняли головы. У Галарсы был голый череп, как будто он только что побрил голову, взгляд у Карвахаля был какой-то текучий, какой бывает от сильной усталости. Время от времени он поворачивался и смотрел на часы, висевшие на пустой стене. Поза, в которой он сидел, по словам одного из присутствующих, свидетельствовала не об усталости, а о том, что ему смертельно скучно.

Как только судья открыл заседание, слово попросил адвокат семейства Урибе. У Педро Алехо Родригеса в его тридцать с небольшим был высокий залысый лоб, глаза с тяжелыми набрякшими веками всегда смотрели сонно, а в пронзительном голосе неизменно звучала сварливая жалоба. Показав пальцем на Галарсу и Карвахаля, он начал:

– Перед вами убийцы. Ни о ком, кроме них, говорить не приходится, никого, кроме них, обвинить нельзя.

Публика встретила это заявление свистом и стуком кулаков по деревянным барьерам.

– Прошу тишины! – сказал судья.

– Жюри призвано определить меру ответственности этих лиц, – продолжал Родригес. – Но на самом деле на них лежит полная ответственность, и правосудию нечего предъявить другим. Мы готовились к такому суду, но тут появился вот этот человек.

Он указал на Ансолу. В верхних рядах поднялся гул.

– Пусть убирается отсюда! – закричали оттуда.

– К порядку! – сказал судья.