Читаем Нетелефонный разговор полностью

Игорь Шаферан долго и тяжело болел. И, главное, неотвратимо. Когда на долю человеку выпадает такая нечеловеческая больничная боль, а потом наступает конец, обычно говорят: «Отмучился». А про других, умерших на ходу: «Не может быть! Мы же вчера были вместе в Книжной лавке на Кузнецком!»

Мы не знаем, как мы умрем. И уже многих, здесь упомянутых, нет на свете. Игорь Шаферан. Ян Френкель. Александр Галич. Владимир Высоцкий. Геннадий Шпаликов. Аркадий Хайт. Мертвых вообще больше, чем живых. А про себя и сказать не могу – живой я или мертвый. Вот стихотворение из первой моей «совписовской» книжки.

Нет давно тех друзей, того времени, молодости, той шашлычной у Никитских ворот. Идет совсем другая жизнь и постепенно, не замечая этого, становится прошлым!

Первый свой орден Красной звезды я получил на передовой. Уж не помню, кто к нам добрался, но я за ним в тыл не ходил.

Надо сказать, что почти каждые 20 лет, как только подрастает новое поколение, правителям есть под кого затевать войны. Придумывается новый Боевой устав пехоты, новый полный профиль окопа, танки вместо лошадей, ордена. И эти эфемерные значки, представьте, греют сердце молодого солдата. Ничего, что рядом смерть, и даже две – товарища и твоя, но когда дают орден, сердце екает от маленькой гордости. Красная звезда как раз и была придумана в период между Гражданской и Великой Отечественной, пока мы вырастали.

Открываю коробочку, а там, ну да вы знаете, эмалированная звезда, а посередине, в кругу, серебряный воин РККА. А мой воин – черный. Опять мне, как всегда, не везет. Что делать? Тут кто-то догадался: а ты потри его об шинель! Я и начал тереть, и просветлялся солдат, и просветлялось у меня на душе.

Землянка была вырыта на повороте дороги, стоял мороз, а за дорогой начиналось минное поле до самого немца, метров 600. В землянке тоже стоял мороз, хоть мы и топили – чем бы вы думали? – порохом из немецких танковых снарядов. Порох представлял из себя такие серого цвета длинные макароны. Они хорошо сгорали, но тепла не прибавлялось. Только вонь. А я все тер и тер своего амальгамированного солдата об полу уже снятой шинели.

– Там машина проехала! – крикнул часовой. – С начальством.

Ну, я орден – в карман, выхожу. Какое еще начальство в этом месте? Вижу «виллис» американский и из него трое вылазят: шофер, полковник (по папахе определил) и складный такой генерал в бекеше нараспашку. Кто им, генералам тем, так складно бекеши строил, неужели и тогда Слава Зайцев?

Тут немец из своего скорострельного (наш «Максим» стрелял так: тах-тах-тах-тах; а ихние – фррру-фрру-фрру!) как даст по «виллису» – под ноги, стежку снега на шоссе поднял. Этих двоих – как ветер в кювет сдул, а генерал и не пошевелился. Кивнул им головой – поехали. Те смущенно отряхнули снег, и «виллис» развернулся, как на месте, – и от греха. А как мою пушку проскочили, задом к немцу снова стали, порученец к нам подходит и спрашивает:

– Генерал Баграмян ищет штаб тридцать третьего комбрига. – Мы пожали плечами, и «виллис» умчался, поднимая снежную пыль.

Отчистил я своего солдата на ордене, потом носил его на правой стороне гимнастерки. Потом и на левой у меня засветилась звезда ордена Славы с георгиевской лентой. Из какого металла звезда, не знаю, но оттирать ее не было нужды – белая.

Так и носил я эти две железки (так на фронте у нас не обидно, а на сленге ордена назывались) почти что два года. Других не было, а под этими две невыгоревшие на солнце звезды так и кричали с гимнастерки: солдатик-то фронтовик.

И когда подполковник в МГБ, помните, сказал мне:

– Предлагаю рассказать о вашей контрреволюционной деятельности… – я выразительно опустил глаза на две эти невыгоревшие на хаки звезды. Думал, поможет, но чуть не схлопотал по фейсу.

Я всегда был наивен. Плохое качество, но не самое же плохое! Был еще один человек, который сказал: «Жизнь моя, иль ты приснилась мне? Будто я весенней гулкой ранью проскакал на розовом коне!»