Читаем Нетелефонный разговор полностью

Догадываюсь – утром два яйца всмятку. Потом отведет меньшую в школу. А вечером проверит дневник и сядет с женулькой смотреть передачу из Сан-Ремо. Скукота! Никакого полета. Надо жить рисково, на чистом адреналине, как летчик-испытатель, поднимая в небо самолет, который еще наполовину чертеж. И катапультировавшись, преподнести любимой платок из парашютного шелка. Или, по-теперешнему, вдвоем взять одним газовым пистолетом обменный пункт «Тверьуниверсалбанка», чтобы досадить лично Николаю Ивановичу Рыжкову!

Но компания друзей в Москве у нас все же сложилась. Сначала по интересам мы вместе делали эстрадный спектакль для молодых тогда артистов Александра Лившица и Александра Левенбука, оба из сословия медиков. Алик Левенбук и до сих пор наш семейный доктор. Если что, звоню ему, он спрашивает:

– Поясница? Ну-ка нагнись! Больно? Да, надо вызвать врача.

А тогда с «Аликами» и Николаем Владимировичем Литвиновым мы увлеченно делали «Радионяню», а другие члены содружества, Феликс Камов и Аркадий Хайт, работали над серией за серией «Ну, погоди!» Бывали у нас и Лион Измайлов (еще не было закрыто его «Шоу-досье», так как оно еще и не начиналось), и Эдуард Успенский, Эдюля, уже сражавшийся, как с ветряными мельницами, с артелями и конфетными фабриками за своего Чебурашку. Но как-то так ближе сдружились вот эти десять человек (считая и жен). По поводу и без повода мы собирались и хохотали до упаду, а часто слушали забугорные рассказы возвратившихся с гастролей Аликов и варили мясо в масле по системе фондю. В минуты горестей и печалей мы тоже были неразлучны. Но и в этой круговой близости ближе всех ко мне оказался Феликс Камов. Человек глубинного остроумия, он долго редактировал (переписывал за авторов) сюжеты михалковского «Фитиля», а потом как-то вдруг решил уехать в Израиль, долго был в отказе, и чем дольше, тем решимость его становилась все гранитней.

Он и перевозил меня в Москву. «Две машины для вашей мясорубки нам много», – сказал, и, сложив стулья ножки в ножки, мы переехали на одной. А чтобы понятней был его юмор, вспомню: переиначив знаменитое детское «Начинается земля, как известно, от Кремля», он сказал:

– Как известно, от Кремля начинается хуйня!

Это вам не каламбур, а, может быть, самая гениальная формула того времени. Или еще одна, и достаточно, шутка. «Вопрос: какой транспорт будет ходить в XXI веке по Бульварному кольцу вместо троллейбуса № 31? Ответ: Вертолеты. С теми же остановками!»

Больше всех, раньше всех и заразительней всех хохотал Аркадий Хайт, сам придумавший пополам с Лионом Измайловым Хазанова, включая такого органичного, в связи с внешностью артиста, «Попугая». Нет уже Аркаши, совсем недавно не стало. Не в свою очередь.

Обязан вспомнить и Яна Френкеля. Мы крепко с ним дружили первые года четыре. Много работали, смущались успехом (я – открыто, он – в усы), и когда приходили в ресторан, оркестрик стоя начинал наигрывать яновский вальсок про «Текстильный городок» – Ян и сам был недавним скрипачом из ресторана «Якорь». Я и в голове не держал, что неплохо бы поработать с кем-то и другим, но обстоятельства выше. Сигизмунд Кац, композитор-остроумец, сочинил сомнительное двустишье, как всегда, думаю, ради красного словца, а не со злым умыслом: «Что останича от Френкеля без Танича?»

Как поступить с этой оскорбительной глупостью, да еще тогда? Теперь-то просто: мы бы его, Дзигу, заказали, поторговавшись с киллером, баксов за 500, и все. А тогда Яну, естественно, стало обидно, и он обиделся… на меня. И вскорости выпустил с голоса Евгения Синицина свою знаменитую, пополам с народом, песню «Калина красная». Без Танича. А я и радовался: видимо, я умею больше дружить, чем умеют дружить со мной. Замечательная песня!

И вовсе не в отместку, а просто так случилось, появился у нас с Саульским «Жил да был черный кот за углом», ну, сам появился, нечаянно. А потом возникли в моей жизни, все ненадолго, Аркадий Островский, Оскар Фельцман, Эдуард Колмановский, Вадим Гамалия. Всего-то по две-три песни, может быть, и заметные, но не до дружбы же. А между Яном и мной пробежал – если бы пробежал, нет, так и остался навсегда – холодок. Мы и позже работали вместе, и так, и в кино, и снова написали знаменитые песни: «Любовь-кольцо», «Обломал немало веток, наломал немало дров», «Кто-то теряет, кто-то находит». Но разбитые чашки склеиваются плохо.

А потом и вовсе Ян сменил круг общения. К нему уже благоволил сам Шауро из ЦК КПСС – и стал он композиторским начальником, и лауреатом всех премий, и народным артистом. Была у него эта слабость – тщеславие – в крови. А в моей памяти – хочу, чтобы и в вашей – Ян Френкель остался таким, как и был, красивым, деликатным, талантливым и остроумным человеком. Другом? Не знаю.

Я же говорил, что никогда не имел в жизни того, что в общепринятом смысле называется другом. Ну, как Маркс и Энгельс. Как Герцен и Огарев. Чтобы жен друг у друга соблазнять. Не было такого.

Только это написал, а тут – медсестра с резиновым жгутом.

– Кровь на РВ сдаем!

– Это как на РВ, на реакцию Вассермана, что ли? На сифилис?

– Ложитесь!