Читаем Нетелефонный разговор полностью

Вот как: все разделено на две категории – «Текст» и «Музыка». Скажем, Пушкин Александр Сергеевич «Евгений Онегин» – текст. Чайковский Модест Ильич «Евгений Онегин» – текст. Чайковский Петр Ильич «Евгений Онегин» – музыка. Простенько, хотя, может быть, и несправедливо: текст Пушкина – поэзия, а текст Модеста Ильича, при всем к нему уважении, конечно – текст.

Разделить можно. Мне сделать это сподручней на примерах – песня и стихотворение. Вот например:

Если вынуть из-за ворота забежавший туда неприятный холодок – вполне достойный, не знаю чей, текст песни, и песня сама – более чем вполне! Но все же трудно отнести это к Поэзии, это даже и не стихотворение, а песенный крепкий текст. Что называется, годится.

Здесь замечу, не поучая, не для того, чтобы вы сразу взялись за перо и начали изготавливать свое пюре: песенный текст чаще всего – не стихотворение! Необязательно.

Вы скажете: стоп! А романсы на стихи классиков? А просто редкие удачи, когда музыка наложилась на стихотворение и они чудесным образом совпали? Например, «Сережка с Малой Бронной и Витька с Моховой»? А вся песенная лирика Есенина или Исаковского? Вот именно, чудесным образом. Частный случай, один на сто! Исключение, подтверждающее правило: песенный текст не обязан быть стихотворением!

Это – поэт Илья Резник в пору своего ренессанса, посвященного нашей тогда еще принцессе Алле Пугачевой. Посвященного искренне, очевидно, в пору взаимной увлеченности. Припадающий на одно крыло, хороший все же текст этот послужил поводом для хорошей песни (Паулс – Резник – Пугачева – три ее создателя).

И отрывок из стихотворения Бориса Пастернака, зацитированный, правда:

Никак не может стать песней! То есть можно изнасиловать стихотворение музыкой и спеть, но – статья!

Я мог бы привести песенную цитату и из себя, но почему-то всегда, когда мне охота сказать что-то плохое, приходит на ум Резник, ни в чем передо мной не виноватый человек. Как единица измерения текста – Один Резник. И единица измерения Поэзии – Один Пастернак. Или – Один Ахмат.

А на одно крыло, что ж, иногда и сам Пастернак сваливался. Но песен не писал. А мы с Резником – могём!

Проснулся, а все болит. Голова тяжелая, как все четыре тома Словаря живого великорусского языка Владимира Даля. На теле шрамы послеоперационные болью прорисовались. Ноги гудят, а ведь вчера и ходил-то всего на рынок, близко, да с полчаса покружил вокруг бильярдного стола, а то все за письменным отдыхал.

Что ж, болит – значит живой. Денек предстоит хлопотный. Если коротко, как моментальная фотография, то вот что получится. С утра выездная фотосессия с «Лесоповалом» для нового, десятого уже альбома. В 15 часов – приглашение на открытие футбольного сезона на стадион «Динамо», разве не пойду? А в 21 час – съемка в программе «Культурная революция». Тема какая-то расплывчатая, заумная: «Мы – лучше других», но ведь согласился!

А на днях – дата, будет ровно три года с того самого конца первой жизни, когда лежал я на операционном столе, раскрытый наподобие устрицы, и сердце мое держал в руках доктор Ренат Акчурин. Удержал, не выронил.

Помню, как заканчивалась моя первая серия. Рано-рано, поутру, пришла, как всегда с кулечком таблеток, сестричка. А потом она же – с безопасной бритвой и облезлым помазком, намылила мою грудь и ноги дурнопахнущим мылом и без всякого стеснения перед мужскими причиндалами обрила меня, загрунтовала тело для хирургов. Причиндалы – мужская принадлежность, а вовсе не достоинство!

Первая бригада хирургов уже ждала тепленького, ждала со скрупулезно вымытыми руками и готовила к бою свои разрезающие инструменты, такие же привычные для них, как мои пилы на лесоповале. Ну, прячут они их, конечно, чтобы кроликам на глаза не попадались, пугая.