Скиннер посмотрел спокойно, вздохнул тяжко.

– Да?

Он не растерялся. Ты ожидал, что он растеряется? Ты ожидал. И теперь ты растерялся – и неловко, стыдно заспешил:

– Это ваши люди приходили к ней той ночью, Уолт. Я в этом не сомневаюсь. И не сомневаюсь, что десять лет спустя это ваши люди для острастки прочим молодым и рьяным полицейским убрали Кшисю Лунь. Трудное дело, а? – найти полицейскую-педоморфа, да еще и готовую на такие дела, а? Следующий шанс выпадет нескоро, да и тогда девочки будут отказываться одна за другой, напуганные призраком Кшиси, а? И никто не будет вам мешать, а?

Господи, да что ты делаешь, идиот! У тебя же трясутся губы, и перестань немедленно акать, и ты сам ни на секунду не веришь ни единому своему слову, утром еще… а теперь… И хотя бы перестань акать!

Скиннер посмотрел спокойно, вздохнул тяжко и вдруг сказал:

– Знаете, Гэри, – мы же по имени, да? – знаете, Гэри, в последнее время у меня стало возникать четкое чувство, что эпоха порнографии прошла. Вы как журналист, всю жизнь пишущий о порнографии во всех ее проявлениях, и я как человек, всю жизнь занятый борьбой с нелегальной порнографией во всех ее проявлениях, – мы не можем не почувствовать это первыми, и мы чувствуем – вы же чувствуете, Гэри? Я чувствую очень остро. Золотой век сейчас, и он даже не на изломе, а где-то за изломом, он уже рассыпается, пуффф! Дело не только в том, что рынок забит, мы это знаем, и вы, и я, но у меня другое чувство, гораздо важнее – у меня чувство, Гэри, что сознание забито. Понимаете, перенасыщено удовольствием. «Белый кролик», вы знаете, о чем речь, да? – так вот, у меня чувство, что скоро не только у тех, кто в самой индустрии, не только у вас, Гэри, но и у невинных зрителей начнут появляться «белые кролики». Порнографии некуда идти, Гэри. Пять тысяч лет славной истории – и вот итог: несварение от переедания. Понимаете, да, Гэри? Некуда дальше, некуда. Конец эпохи – такое у меня чувство, конец эпохи порнографии. Золотого века. Помпея в миг начала извержения – блеск, красота и роскошь, и надо всем, в стремительно чернеющем небе – смерть. Что-то придет на смену порнографии, как порнография пришла на смену наркотикам, Гэри. Я не знаю пока, что. Все эти ванильные судороги сейчас, попытки обойти Кодекс, разнообразить продукцию – мерзость и стыд, Гэри, ничего не будет, потому что никому не нужно уже. Чилли – нечего добавить. Ну нечего, придумай что угодно – все есть. У нас с вами не хватит воображения даже, поверьте, а мы такие рапорты получаем… Некуда плыть, Гэри. И даже в сторону снаффа – и я скажу вам это по большому секрету, как человеку знающему, Гэри, – не надо плыть в сторону снаффа, ни реального, ни поддельного. Потому что не важно же – реальный, поддельный, важно, что даже приличный человек, который захотел, приличный человек, как, например – только например, Гэри, – как, например, вы, – может пойти и заказать… И даже не верить, знаете, что настоящее, мозг отказывается верить, ответственность нести отказывается за свой заказ и его исполнение – но человек может раз за разом заказывать… если хочет. Расскажите мне, чего вы хотите, Гэри. Вы мне дороги, мы оба – реликты нашей прекрасной эпохи. Я готов сделать для вас что-нибудь.

Глава 105

– Мне в графе «Дети» уже писать дитя или еще не писать? Вупи? Ку-ку? Ау?

…Веточкой перешибем бревно, веник переломим пальчиками, и все произойдет – нет, не спрашивайте меня, как, тут какой-то такой момент, видимо, его надо пропустить, не задумываясь, ну, скажем, закрыть глаза и открыть – и у нас появится жизнь, где-нибудь в такой, как ваша эта, квартирке, маленькой квартирке, ничего общего с хоромами моими, с моей холодной и пустой «каплей на столбе» – в квартирке маленькой и обшарпанной, но единственной, единственной – скажем, в Болдвине, в Медоусе, в Эль-Серено, достаточно далеко, чтобы нас не трогали и мы к ним не бегали, – и все…

– Писать, наверное. Ну, или приписать «родится тогда-то». Ну, или позвони в университет и спроси. Алекси, пожалуйста, отложи анкету на двадцать минут и давайте сядем за стол, мы же с Фелькой весь день готовили, ну что ты за свинюка такая, мама, ну хоть ты скажи ему!

…И все. Я, вы не заметите даже, как, – я всегда буду решать все ваши проблемы – присутствием своим и слиянием ваших огромных миров в полость моего маленького, полупустого – и все, и все. Все будет навсегда единственно правильным, от бога положенным – мои губы будут соединять ваши губы, мои болезни будут разрешать ваши ссоры, мои под щечку подложенные ладошки будут согревать ваши подушки – правда, – будет покой, и застывшее время, и игра в лапту в субботу в розовом утреннем парке, и какао, разлитый по ковру, где мы – уже – смеемся – уже – срываем дыхание – любим – любим…

– Вупи, деточка, он меня не слушается. Он не хочет праздник, он не хочет ехать потом Нью-Йорк смотреть, он хочет учиться, не дергай его, пусть заполняет свои анкеты, мы без него разговеемся, а потом его накормим.