Читаем Нет полностью

Волчек Сокуп тихо дрейфовал сквозь визжащую, орущую, хрупающую креветочными чипсами толпу – вперед. Было потно, грязно, жарко, и хотелось не дрейфовать вперед, а уйти к чертовой матери, но, уже проведя на идиотском параде почти три часа, имело смысл попытаться пролезть вперед и посмотреть на одну из немногих реально интересных для тебя платформ, ради которой, собственно, и пришел. Вообще, надо сказать, сама идея лететь в Лос-Анджелес была не его, не Волчека, а Гели – она жаловалась на Прагу, хотела куда-нибудь в AU-один, «но не в говно мексиканское, а в города, понимаешь, в го-ро-да!» – и они действительно вот проводят отпуск в Лос-Анджелесе, вместо того чтобы где-нибудь на тепленьком полежать. Гели целыми днями по магазинам, а он фактически предоставлен самому себе и сегодня пошел на морфовский парад, куда в жизни бы не пошел, если бы не надо было убить день: Гели заменяла ногти на ногах на зеркальные. Билетов почти не было, пришлось взять на самую верхотуру, откуда видно только на экранах, а внизу просто едут колясочки и мелькают на них фигурки. Два часа с лишним отсидел и ничего хорошего не увидел, а кое от чего даже поташнивало – никогда, например, не понимал этих, которые морфируются под больных, все в язвах, – или которые удаляют себе конечности… Да, есть такая специфика вкусовая, есть даже студии под нее; но все равно противно. Еще что-то довольно отвратительное было. В целом – вот, пожалуй, главное впечатление дня – удивительно однообразно, никаких, по сути, выходов за рамки вообразимого. Ну, то есть, все хотят быть тем, что уже есть: больными, животными, роботами, цветными, крылатыми – но никто не придумал такого, чего бы и в самом деле не было совсем… Словом, как всегда все – и скучно.

Ждал только платформы с педоморфами – непонятно почему, но хотел посмотреть. Совсем, кстати, не понятно, почему, по-настоящему не понятно: как ванильщика, его интересовали только неморфы, как игрока – только гимнастки – и, опять-таки, неморфы. Может, сейчас хотел посмотреть на этих, морфированных, из-за истории с той бедной девочкой-полицейской, как ее, а может, из-за недавнего скандала на ринге – дома, в Праге, Хопчик ввел новенькую, которую раньше никто не видел, сказал, что перекупил ее у кого-то там, новенькая была диво как хороша, но уже на третьем ее выступлении кто-то заподозрил неладное, затребовал экспертизы – и девочка оказалась удивительно удачно сделанным педоморфом. Хопчику тут же, на месте, по старой традиции обрубили пальцы – это Волчек смотреть не стал, вышел. В Лос-Анджелесе приличных гимнастических рингов целых три, и все очень хороши – единственное утешение Волчеку здесь, – но они фактически раз в неделю каждый, а в остальные дни как жить? Волчек выиграл в четверг более семисот азов, но играл неинтересно: ставил на Меладзе, и так всем было ясно, что она победит, и против нее ставили только те, кто надеялся на катастрофу: ногу сломает, сорвется в истерике, поскользнется, наконец. Не поскользнулась и ногу не сломала, но и ставки делили на большой раунд, и в целом скучно было. Странно: Волчек в какой-то момент понял, что хочет, чтобы сломала. Понял, что не полетом ее наслаждается и не тем, какие странные узоры создает серебряное тело, обвитое черной трепещущей лентой, – наслаждается выражением страдания на личике, напряжением и периодически мелькающим чистым ужасом – когда, видимо, есть наносекундная опасность ошибки. После этого выступления впервые не смог бы в деталях разложить его на пируэты и приемы – не заметил и почти не запомнил. Запомнил личико, натяжение мышц, капли страдальческого пота… и желание, чтобы она упала, свернула себе шею, переломала ноги, руку вывихнула и рыдала, по-настоящему, слезами рыдала, кричала бы и плакала… Даже сейчас, три дня спустя, Волчек передернулся и вдруг почувствовал неожиданно набухший член. Смутился как-то по-мальчишечьи и подивился, кстати, – всегда была чистая эстетика, никогда у него на этих плоских, дебильных, восхитительных гуттаперчевых кукол ничего не стояло.