Читаем Непобежденные полностью

Бургомистр знал Зайцева как хорошего охотника, в молодости на глухарей хаживали. При советской власти бывшему нэпману о ружье пришлось забыть.

Утром бургомистр вежливо оглядел Герасима Семеновича с ног до головы. Как такого вести на глаза коменданта? Телогрейка, брезентуха, сапожищи. Шапку в печурке, что ли, держит? Мятая, кособокая…

«Да пропади всё пропадом!»

– Пошли.

В кабинет коменданта Иванов вступил первым, но дверь придержал.

– Господин майор! Я с человеком из леса! Дело срочное.

Бенкендорф из-за стола не поднялся, но шею вытянул.

Зайцев вступил во вражеское логово, усердно кланяясь, а как выпрямился, услышал:

– Партизан!

– Никак нет, господин майор! – тоненько закричал бургомистр, прижимая руки к груди. – Это – друг немецкого командования. Пришел из Думлова доложить как раз о партизанах.

Бенкендорф, выпячивая губы, уставился на русское чудовище взглядом, пронизывающим до костей. Майор был убежден: сей особый способ смотреть разоблачающе он унаследовал от шефа жандармов, от самого Александра Христофоровича.

– Был ли под судом советской власти? – резко спросил Бенкендорф по-русски.

– Не был, господин комендант! В тюрьме не сидел и не привлекался, но я был в немецком плену с 1914 года по 1918-й, – все это сказал на немецком языке.

Бенкендорф смотрел теперь в переносицу лесному человеку.

– Что знаете о партизанах?

– Партизаны целую неделю стояли в Думлове, позавчера ушли в лес. Леса наши я знаю. Могу найти партизанскую базу.

Бенкендорф откинулся на спинку кресла. Подобрел.

– Ваше Думлово может стать плацдармом для борьбы с лесом! – Поднял строгие глаза на бургомистра. – Господина Зайцева надо избрать старостой Думлова. С господином Зайцевым деревня и примыкающие леса перестанут быть территорией партизан и НКВД.

Встал, выпрямился.

– Господи! Надо поскорее заканчивать игры в Робин Гуда, в прятки, в догонялки. Москва вот-вот падет, и партизаны станут заложниками игр несуществующей красной власти.

Герасим Семенович прямо-таки расцвел. Глядя на него, Бенкендорф улыбнулся, покровительственно, однако естественно.

Было чему порадоваться Герасиму Семеновичу. От самого коменданта Людинова получена информация о Москве. Москва сражается!

В первый день жизни в лесу коммунисты, отгородившись от немцев, распределяли обязанности.

В подпольный райком партии избрали пятерых. Суровцев – первый секретарь, Солонцов – секретарь парторганизации отряда. Золотухину, члену бюро, поручили возглавить подпольное движение в Людинове и в районе; на Кизлова, он был батальонный комиссар запаса, возложили ответственность за пропаганду. Пятого члена бюро, начальника штаба Алексеева, сделали ответственным за оперативно-тактическую подготовку личного состава отряда и за разведку.

Разведчики Володи Короткова как раз вернулись из Людинова. Сразу же получили новое задание: достать писчей и копировальной бумаги, а также множительный аппарат. Все это хранилось у машинистки райисполкома Елизаветы Вострухиной. Ее шестнадцатилетний сын был в отряде.

Докладывать Короткову пришлось самому бюро. Сказал, что видели в городе:

– Настроение народа – хуже некуда. Рабочие на завод идут с опущенными головами. Все, кто штаны носит, в глаза женщинам не смеют глядеть. Немцы объявили: Москва взята, фюрер скоро оповестит мир о конце войны с Россией… В городе устанавливается новый порядок: немцы не грабят, не убивают, но зато убивают мирных людей полицаи. Немцы в первые дни оккупации резали скот, забирали продовольствие, теперь грабят, насилуют женщин полицаи! Обрекают сельское население на голод. А мы всё это видим и в лесу посиживаем.

– Во-ло-дя! – осадил разведчика Золотухин.

– А что «Володя»?! – дерзил Коротков. – Люди уверены, что у них нет никакой защиты. С партизанами покончено. Отряд Цыбульского попал на переходе к лесной базе в окружение… Кто-то, может, и ушел, но таких немного. Никитин, работник лесхоза, переметнулся к немцам, сам показал свои схроны. Немцы в награду назначили его лесничим Радомичского лесничества.

– Спокойно, Коротков, спокойно! – Суровцев карандашиком по столу постучал.

– Будет немцам белочка, будет и свисток, – сказал Золотухин. – А насчет опущенных голов… Мы еще поглядим на белый свет, себя не стыдясь. И на нас поглядят. Будет за что.

Упрек разведчика резанул-таки Василия Ивановича по сердцу.

С музейными английскими винтовками, с патронами, может, даже столетней давности, смерть навоюешь.

Маяковский мозги сверлил: «Я хочу, чтоб к штыку приравняли перо!»

Сел сочинять листовку.

Где фронт? Держится ли Москва? Положил перед собой речь Сталина по радио. По-сталински начал: «Дорогие братья и сестры! Нам с вами довелось видеть, как фашистские захватчики топчут нашу землю. Тысячи и тысячи ни в чем не повинных женщин, детей и стариков гибнут от рук извергов».

Теперь надо было что-то про само Людиново сказать… Написал:

«Посмотрите вокруг, горят наши города и села, все то, что создавалось многие годы русскими людьми».

Самое-то главное! Вдохновить надобно народ. Глянул в сталинский текст. Писал и декламировал: