Читаем Непобежденные полностью

– Видели, – Толя Апатьев остановился. – Она правду говорит. Вперед идите… Я потом.

Шли молча. Алеша чуть было руки в карманы не сунул: дрожали. Опомнился. За спину заложил. А за спину тоже, наверное, нельзя. По швам! По швам!

– Я завод взорву! – сказал Цурилин.

– Как ты его взорвешь?

– Очень просто. На складе бочки с бензином.

Алеша промолчал, но потом рассердился:

– Горячку не пори! Такие дела надо готовить серьезно, чтоб людей зазря не постреляли.

– Договорились, – сказал Цурилин, сворачивая к дому.

Уже в сенях Алеша прислонился к стенке: ужасом охолонуло. Это же русский русских пострелял! Учитель!

Медведь Доронин встал перед глазами. Воротит морду, но ведь от стыда. Покраснел даже. Новые хозяева Людинова. Вернее, холуи хозяев.

Вошел в дом. Немцы его приходу порадовались. Угостили мятными конфетами.

Широколицый весельчак показал женский сапожок.

– Произведение искусства! – оценил Алеша. – Кунст![7]

– Я! Я![8] – поддакивали сапожники. – Кунст! Кунст!

Герасим Семенович, разобравши, собрал прялку заново и теперь, пуская колесо, слушал ход.

– Принимай, Ефимия Васильевна! То ли тугой на ухо стал, то ли впрямь бесшумная. Напряди нам с Лизой жизнь ладную, жизнь долгую.

– Жизнь у Бога, у Матери Божией. Избегался по лесам, носков не напасешься.

Дочка Лизонька, пятиклассница, в окошко глядела:

– Чегой-то они? Мама! Все к нам идут.

– Господи! – удивилась Ефимия Васильевна. – Герасим, слышишь? Тебя вызывают.

– Выйди к ним, скажи: обувается, одевается.

– Вот и обувайся, одевайся.

В окно вежливо постучали:

– Герасим Семенович!

Сапоги на ногах. Ефимия Васильевна пиджак подала. Надел, взял в руки шапку, вышел.

Домишко у Зайцевых хоть и в три окна, но как игрушечный, молоденький домик, вроде бы подросточек.

У крыльца всё Думлово.

Впереди женщины с детьми. Увидели, поклонились.

– Чего такое? Чего ради?

– Герасим Семенович, будь, ради Бога, старостой! Ты у немцев жил, по-ихнему говорить можешь. И человек нешумный, с бухты-барахты дела у тебя не делаются. Всё у тебя обстоятельно, подумавши. Герасим Семенович! Герасим Семенович!

Говорили сразу несколько человек, и все – женщины.

– Ишь как нахваливаете! А наши вернутся и Герасима Семеновича к стенке! Немцам служил. Предатель!

– Не обижай, сосед! Все придем свидетельствовать!

Улыбнулся про себя: верят – немецкое владычество не навек.

Поклонился народу ответно:

– Хорошо. Пойду к волостному старшине. К Гукову. Ежели утвердит ваш приговор, так тому и быть.

Легкий на ногу человек! Еще только собирались расходиться, а Герасим Семенович – в телогрейке, в брезентовом плаще, с котомкой через плечо, через толпу и – в сторону Куявы. Впрочем, как с глаз долой, так звериными тропами совсем в другую сторону, к Золотухину.

Золотухин новости обрадовался. Свой староста поблизости от базы – глаза и уши партизан.

К Гукову Герасим Семенович пришел под вечер. Мужику за пятьдесят, румяный, статный, скорее всего, и человек-то добрый. Глаза виноватые.

– Господин волостной старшина, я из Думлова. У нас в деревне целую неделю партизаны стояли.

– В Думлове?! – ахнул Гуков, хватаясь за голову. Крикнул в комнаты: – Мать, слышишь? А ты меня попрекаешь трусостью.

Помог гостю раздеться, за стол усадил.

– Поужинаем. Пока хозяйка собирает, рассказывай.

– Что рассказывать? – развел руками Герасим Семенович. – Не скажу чтоб грабили, но ели-пили наше. А потом, знать, испугались чего-то, в единочасье убрались…

– Далеко ли ушли?

– Этого не знаю… А думаю, не больно далеко. От нас до Жиздры почти столько же, как до Людинова.

Гуков сердито глянул на жену:

– Под носом у смерти жили! – И признался: – Я дома не ночую. Слышал о Заболотье?

– Откуда? Партизаны из деревни народ не выпускали.

– Старосту тамошнего казнили. Пришли, зачитали свой приговор и посреди леса расстреляли. Народными мстителями себя зовут.

На ночь глядя волостной старшина Зайцева не отпустил.

– Утречком пойдешь в Людиново к бургомистру Иванову. Все ему доложишь.

– Мне лес – как стихи Пушкина, наизусть знаю! – набивал себе цену Герасим Семенович. – Если это немцам нужно, найду партизанские лежбища, проведу незаметно хоть целый полк.

Спать легли сразу после ужина.

Лампу Гуков боялся зажигать. На окнах маскировка, как положено, однако береженого Бог бережет.

Постелили Зайцеву на печке, с краю. У стены – место Гукова. Жена сердилась:

– Иди в постель. Поспи, как человек.

– Пятница! – сердито отвечал жене Гуков. – Постный день, тем более от женского пола.

– Покойной ночи! – пожелал хозяевам Герасим Семенович. – А вы, господин волостной старшина, не беспокойтесь. Ежели чего, мне первому достанется, но я медведь чуткий, не подберутся.

В управу Зайцева привезли на лошади.

Бургомистр, узнавши, с чем пожаловал к нему житель Думлова, перепугался. Сергей Алексеевич Иванов в управе-то не больно командовал, а тут надо идти к самому Бенкендорфу. Бенкендорф – человек высокомерный, фон-барон, но о партизанах не доложишь – самого в партизаны запишут.