Читаем Неоконченный танец полностью

– Не смей, гадина, слышишь, не смей… своими грязными лапами…

– А что ты со мной сделаешь?! – демонстративным жестом вытащив из кармана халата фотографию, Любовь Филипповна подняла ее над головой, намереваясь порвать.

– Убью! Убью! – В Берте поднялась неженская, нечеловеческая сила. Сорвавшись с кровати, она бросилась на Любовь Филипповну. Закипевшая ярость непостижимым образом помогла повалить ту на пол.

Спустя несколько минут ужасающего рукопашного боя Берте удалось оказаться сверху. Почти утратившими чувствительность пальцами она впилась в шею Любови Филипповны и стала душить. Та, хрипя, суча взмокшими ляжками, разжала ладонь с измятой фотографией. Берта ослабила натиск. Воспользовавшись моментом, Любовь Филипповна вывернулась из-под Берты, по-звериному завывая, поползла на четвереньках к двери. У порога схватилась за дверную ручку, грузно поднялась с колен, распахнула дверь, вывалилась в коридор, размашистыми скачками понеслась в сторону лестницы с криком на срывающейся ноте: «Убивают! Убивают! Спасите, люди добрые! Съехала, с ума съехала!»

«Похоже, она впрямь тронулась умом. Драка – натуральный прецедент, типичное девиантное поведение. Вполне серьезный повод избавиться от нее законным путем, – закуривая после ухода не прекращающей рыдать, с разлившимися по щекам пунцовыми пятнами Любови Филипповны, решил про себя Борис Ермолаевич. – Последний наш с ней разговор был по меньшей мере странен. Прохорова, нечего сказать, та еще вредоносная штучка, но Ульрих несла совсем диковатые вещи. Про испражнения на своей кровати, про яд, влитый в ухо. Подобающие ли это речи для нормального человека? Не изолирую ее сейчас, наверняка устроит светопреставление перед проверяющими. Опозорит на всю ивановскую. Вразумлял-вразумлял, а кончилось все равно безобразной дракой. Хватит. Никаких полумер. Она явно невменяема». Он отыскал в выдвижном ящике стола старую телефонную книгу и позвонил знакомому главврачу ближайшей психиатрической больницы. «Семьдесят два года? Очень нужно?» – уточнил главврач. «Очень. Агрессивна, драчлива, неадекватна». – «Родственники есть?» – «Родственников нет». – «Двух санитаров пришлю, врачи все заняты под завязку. Освидетельствование проведем в больнице, оформим задним числом, но учти, церемониться с ней не станем, дефицит койко-мест». – «И не надо», – выдохнул Борис Ермолаевич.

Бóльшая часть жильцов выстроились перед зданием, как на параде. В переднем ряду стояли близняшки Кацнельсон с приставленными к ушам ладонями раструбами. Берта выкрикивала:

– Вы! Старые немощные холуи! Вы все стоите на четвереньках! Трухлявые пни! Где ваше достоинство? Трусы! Вас унижают, плюют в вас, а вы утираетесь и терпите! Ваши отцы и старшие братья избавили мир от нацистской чумы! А вы?! Среди вас процветают нахрапистые злодейки, грязные воровки «любови филипповны»! Вами правит бездушное зомбированное существо, робот!

На этих словах в окне столовой показалась массивная фигура Раисы Степановны. Она стала подавать Берте знаки и делать страшные лица. В правой ее руке был зажат нож, для пущей убедительности она несколько раз провела им по горлу. Видя, что на Берту это не действует, Раиса Степановна бросила нож на подоконник, приставила ладони к шее и стала душить себя, выпучив глаза, высунув язык, сотрясая головой. С ее гигантских резиновых перчаток капала мыльная вода, из-под съехавшего вбок крахмального колпака выбились седые пряди. Берта отрицательно мотнула ей головой.

– Ну и дура! – отчаянно выкрикнула Раиса Степановна, со звоном захлопнув окно.

– Трусы! Все трусы, кроме одного! – с новой силой продолжила Берта. – Слышишь меня, Дмитрий Валентиныч?! Выйди на авансцену! Там, на кровати осталась книга, принеси, пожалуйста, опереди этих монстров, пока под предводительством «Плесневой юбки» они не бросили ее в костер инквизиции! Но главное-то при мне, здесь! – Она торжествующе похлопала себя по нагрудному карману кофты, где лежала измятая фотография. – Руки у них коротки!

Старик потерянно заметался перед корпусом и ринулся ко входу.

– Вы можете расстроить меня, но играть на мне нельзя! – продолжала Берта, после того как Дмитрий Валентинович скрылся в дверях. – Слышите, нельзя!

Прислонившись спинами к машине скорой, за происходящим следили два санитара. Худощавый, что повыше, спросил у малорослого полноватого:

– Что, несостоявшийся трагик, нравится картинка?

– Супер! Полтора моих курса «Щуки» отдыхают. Тут степень мастерства на пятеру!

Тем временем Дмитрий Валентинович выбежал, задыхаясь, из корпуса, подал Берте книгу.

– Нет-нет! Книга твоя. Возьми на память, Дмитрий Валентинович. Мой тебе подарок, от души. Теперь слушай, Дмитрий Валентиныч, привет от нашего общего друга!

…Прощай, размах крыла расправленный, Полета вольное упорство, И образ мира, в слове явленный, И творчество, и чудотворство![22]

Худощавый толкнул полноватого в бок:

– Хорош балдеть, пора.

Они подошли, взяли Берту под руки.

– Концерт окончен, бабуля. Пора на покой. – Подведя к скорой, стали затаскивать ее в боковую дверь. Она продолжала из машины: