У подножия лестницы, за одну ступеньку до проклятия, лежал амулет – казалось, его подбросили снизу. Цепочка была обмотана вокруг свитка бумаги, слегка обгоревшего по краям под действием оберега. Присев на корточки, Ксорве развернула свиток и, не веря своим глазам, прочла:

«Без обид.

Тал Чаросса».

Больше ей не встречались подобные обереги, только серебристо-голубая печать чуть впереди. Ксорве шарахнулась от нее, и раздался звон колокольчиков – точь-в-точь как тот, что отвлек Псамага тогда. Талассерес Чаросса прошел тем же путем и невольно спас ей жизнь.

Лестница привела ее в пещеру. Когда-то это место было искусно вымощено и представляло собой широкую подземную аллею. Там были две арки, более или менее целые, а за арками от пещеры расходились в противоположных направлениях два прохода. Указатели гласили: ГОРОД и ПУСТОШИ.

Ксорве и сама не знала, как ей удалось выбраться из пещер. В конце концов она вылезла из расселины у холмов в полумиле от крепости.

Утро было в самом разгаре. После недель, проведенных в полумраке крепости, солнечный свет ослеплял, и Ксорве подавила порыв вернуться и спрятаться в темноте.

Она отыскала другой путь. Теперь Сетенай сможет попасть в город. Но трудно чувствовать триумф, когда рот полон собственной крови. Ксорве едва задумывалась, что значил ее успех.

Морга, по всей видимости, перекрыла все входы в крепость: очередь в пустыне растянулась на добрые две мили.

Ксорве подобралась поближе к фургонам. Удивительно, но из мира не исчезли смех и болтовня. В очереди по-прежнему торговали едой. Запах напомнил ей об обереге – горячий жир, поджаренное мясо, обугленные кости, – но она была так голодна, что не отказалась бы и от собственной поджаренной ноги.

Ксорве подошла к одному из лотков, стараясь не вздрагивать от чужих взглядов. Ну и зрелище она, должно быть, представляла собой – вся в засохшей крови, грязи и в лохмотьях. Торговец отшатнулся от нее, выставив перед собой мясо на вертеле, словно отгораживаясь от демона. Взяв еду, она повернулась спиной к крепости и зашагала в направлении пустыни.

7

Школа Трансцендентности

– Ты едва не погибла, – заметил Сетенай.

– Знаю, – ответила она. – Я наделала ошибок. Ксорве неподвижно, как мертвец, лежала на кровати на постоялом дворе. Рука была перевязана. Сетенай дал ей какое-то снадобье, чтобы притупить боль, но от него она чувствовала слабость и головокружение. Ветер холодил порез на лице – она отметила это как бы со стороны. Ксорве дотронулась языком до того места, где раньше располагался левый клык, а теперь зияла шероховатая впадина и торчал обломок эмали.

– Мне жаль, – сказала она, хотя на самом деле она чувствовала лишь усталость, боль и удивление оттого, что ей удалось выжить.

– Если ты обломал меч обо что-то, чего не следовало рубить, винить должно только себя, – откуда-то сверху донесся голос Сетеная. Лица его она не видела. – Ксорве, ты мое самое острое оружие. Мы вернем тебя в строй.

Она попробовала сжать руку в кулак. На ладони густо запеклась кровь.

– Тебе нужно спать, – сказал Сетенай.

– Мне жаль, – повторила она, еле ворочая языком.

– Спи, – сказал он и приложил склянку к ее губам. Все то же горькое снадобье, но теперь она сразу уснула.

Когда она проснулась, Сетенай протянул ей зеркало, чтобы она могла рассмотреть себя. У отражения Ксорве слева торчал оставшийся клык – крепкий, изогнутый, белый и блестящий. Справа же у него появился близнец из желтого золота. Десна вокруг вспухла, а губа была стянута швами, но в остальном она казалась более-менее целой. Ксорве щелкнула зубами, золотой клык казался на удивление крепким.

– Как?.. – спросила она.

– Снаружи золото, а внутри настоящая кость. Я слегка поколдовал над ним. И не спрашивай, откуда доктор взял настоящую кость. Золото выглядит довольно броско. Это надежно, но не слишком опасно. Не пытайся им кого-нибудь проткнуть.

– Это дорого, – сказала она. – Сколько?

О колдовстве ей даже думать не хотелось. Сетенай так редко пользовался своими силами, что в первые два года их странствий она чуть было не решила, что он называет себя магом только в шутку.

Сетенай улыбнулся.

– Я же говорю: самое острое оружие. Считай это подарком.

Ксорве кивнула и поморщилась. К лицу возвращалась чувствительность: швы на щеке и губах по внешнему виду и по ощущениям напоминали черных сороконожек, ползущих по обнаженной плоти.

– Я спросил у доктора, как быть со шрамом, – сказал Сетенай. – Держи, выпей, и мы посмотрим.

Он протянул ей снотворное. Ксорве попыталась покачать головой и подняла руку.

– Не нужно, – сказала она.

– Во имя Благородных Мудрецов, Ксорве, пей же. Я не дам ему зашивать тебе лицо, пока ты в сознании.