Читаем Неназываемый полностью

Ксорве пыталась приладить новую стрелу. Руки дрожали. Прекратив попытки, она выскочила из кустов и ринулась через всю поляну к оленю. В зарослях тревожно чирикали какие-то птицы. Лес переполошился. Ксорве была слишком близко, и олень бросился прочь, продираясь сквозь заросли.

– Постой, – позвала она, пытаясь схватить оленя, чтобы перерезать ему горло, но тот исчез, оставив позади раздавленные виноградные лозы и темные пятна крови. Воздух гудел от криков боли. Наверное, стоило погнаться за ним и прикончить, но у Ксорве не было сил. К горлу резко подкатила тошнота, и она упала на колени среди растоптанного кустарника, не обращая внимания на колючки. После этого случая она повесила лук на стену и ела то, что ей приносили.

На следующий день из города пришло письмо. Она поняла, что оно от Сетеная, еще до того, как увидела его четкий почерк и печать канцлера. Письмо было написано обычным шифром несколько дней назад.

Ксорве,

Прошу прощения за запоздалое письмо.

Карсажийцы не слишком довольны нами, но они привезут Талассереса. С ним все хорошо, он выжил. Я понимаю, что это может тебя разочаровать.

По поводу твоего вопроса: я понял, кто такая Оранна, еще в момент нашей первой встречи. Она чудовище, и она лжет. Больше всего себе, но она не может остановиться, и всегда в этом есть злой умысел. Ей мастерски удается давать жестокое толкование совершенно невинным или случайным событиям. Ее версия о том, что именно побудило меня забрать тебя из Дома Молчания, – чистой воды выдумка.

Надеюсь, что тебе удалось восстановить силы. Твой гонорар, как обычно, ждет в Банке Тлаантота.

С наилучшими пожеланиями,

Сетенай

Ксорве дважды или трижды перечитала письмо и убрала его. В ней поднималось какое-то сильное чувство, переполняя ее до краев.

Надеяться на большее было бессмысленно. Письма Сетеная всегда были краткими и редкими. Это было самое длинное его послание, и оно давало правдоподобное объяснение – ей стоит довольствоваться этим. Он был занят и уж точно не явился бы сюда сам. Если ей хотелось поговорить с ним лично, стоило оставаться в городе.

Дочь егеря наблюдала за ней, поэтому Ксорве убрала письмо в вещевой мешок и постаралась выкинуть его из головы. Не стоило столько размышлять над словами Оранны, и она совершенно зря рассказала об этом Сетенаю. Он утверждал, что Оранна солгала, но это неважно.

Она вернула ему Реликварий. Это единственное, что имело значение, пусть даже она не чувствовала ни малейшей радости по этому поводу. А еще она помешала Оранне его открыть – но эта мысль напомнила ей о том, что Неназываемый все еще существует, никогда не исчезнет и никогда ее не забудет.

Со стыдом вспомнилось, как часто она воображала себе раньше сцену вручения Реликвария Сетенаю. Не то чтобы она надеялась на ликующую толпу или, боже упаси, на медаль за пленение Оранны. Она не знала толком, чего хотела. Доверия, признания… но ведь она этого добилась? Он доверял ей настолько, насколько мог вообще кому-либо доверять. И хватит с нее.

Она не ответила на письмо, и в течение следующих нескольких дней никаких вестей из Тлаантота больше не было. Она пыталась привыкнуть к огромной кровати с балдахином. Она изнуряла себя прогулками по лесу, но по ночам не могла заснуть, прислушиваясь к голосам умерших. Ей снились кошмары. Там были Тал и Шутмили, их убивала она или кто-то другой: просто еще две ее жертвы. Ради Сетеная она убила многих, начиная с Акаро. Именно этого он и ожидал от нее. Это было частью ее обучения, частью ее стараний сбежать как можно дальше от Дома Молчания и стать кем-то совсем другим – и ей это удалось.

Меч не знает ни жалости, ни сожалений. Так говорил Сетенай, а может – один из ее наставников, а может, это была строчка из какой-то дешевой драмы в Сером Крюке. Каждую ночь она неподвижно лежала, не сводя глаз с тяжелого балдахина и отгоняя новый кошмар.

Но ничто не помогало против снов, в которых полумертвая Шутмили, с трудом дыша, пыталась встать и посмотреть ей в лицо, хватаясь за рассыпающееся на куски тело.

Ксорве просыпалась, глотая ртом холодный воздух, будто утопающая, и пыталась привести мысли в порядок. Это была мимолетная слабость. Ей доводилось видеть людей в отчаянии. Она успокаивала себя, что со временем станет легче.

И тогда она сможет думать о Шутмили.