В страховом агентстве все было совсем иначе. Строжайшая дисциплина, четкая субординация, начало или конец работы – минута в минуту; профучилище и вечерняя гимназия также подчинялись точному расписанию. Там известно, что будет завтра, какие тебя ждут трудности или успехи. Здесь же все чуждо, холодно, обезличено, а главное – непонятно.

Взять, например, аббревиатуры. Ему следовало прочитать объявление СФПС, но как догадаешься, что имеется в виду совет факультетов психологии и социологии. Слава богу, кто-то помог разобраться в этой путанице и посоветовал:

– Сходи в СФПС. Там дают консультации первокурсникам.

Рюдигер поехал лифтом на третий этаж, где размещались «психи».

Он не угадал даже с одеждой. Когда Рюдигер стажировался на должность налогового инспектора, то обзавелся приличными костюмами, блейзерами, брюками и пиджаками, правда, чуть поношенными и не совсем впору, так как бабушка опять покупала их по случаю. Неужели придется отказаться от строгого стиля? Странно, для вечерней гимназии все это неплохо подходило.

Рюдигер совсем растерялся, когда вошел в комнату совета и увидел своих консультантов. Комната была тесная; здесь и при большем порядке не насчиталось бы дюжины квадратных метров, у окна стоял стол с пишущей машинкой, вокруг лежали кипы бумаги, выглядывали банки с краской, валялись фломастеры, громоздились тюки макулатуры. Перед столом на вращающемся кресле сидела девушка, забравшись на него с ногами, что потребовало, видимо, известной ловкости при столь малых размерах сиденья. У стола, занимавшего основное место, стояли еще двое – про одного из них Рюдигер затруднился бы с уверенностью сказать, парень это или девушка. Оба были в свободных клетчатых рубахах, скрадывающих фигуру. Судя по всему, они писали заголовки для стенгазеты.

– Хватит! – прочитал Рюдигер броскую надпись вверху стенгазеты. Но понять, чем, собственно, недоволен совет, ему не удалось, так как никакого другого текста пока не было. Не обращая внимания на вошедшего, троица ожесточенно спорила.

– Этот кретин – законченный позитивист! – отрезал стенгазетчик, которого Рюдигер опознал при входе как представителя мужского пола.

Рюдигер, хотевший было поздороваться, осекся. Хорошо еще, что ругательства «кретин» и «позитивист» относились не к нему (кстати, что значит «позитивист»?).

– Мне бы консультацию получить, – выдавил он наконец из себя.

– Сейчас получишь. Мы как раз собираемся прикрыть эту лавочку буржуазной науки, – обернулся к нему парень, обругавший не то кретина позитивистом, не то наоборот. – Пока тут делать нечего! На будущей неделе проведем собрание и сразу начнем забастовку.

Испуганный взгляд Рюдигера был истолкован как недоумение новичка, поэтому последовало разъяснение:

– Речь идет об условиях учебы. Они отвратительны. Семинары переполнены. Содержание лекций реакционно.

– Профессура никуда не годится, – подхватил другой стенгазетчик. – Бормайстер – закоренелый нацист, он специализировался на военной психологии. Плауш – эдакий психонавт, а в конечном счете – позитивист. Про Гавлика ты уже, наверно, читал внизу.

Рюдигер вспомнил, что внизу у фонтанчика красовался плакат: «Гавлика – на шашлык!» Парень, видимо, один из руководителей совета, взял с подоконника пожелтевшую листовку:

– Вот сходи! Это программа дискуссий на педелю. А вот старое расписание. Но мы хотим его изменить. Гляди, применение математических методов в психологии – один курс, второй, третий. Три семестра на статистику, на эту позитивистскую чушь! С нас хватит!

Выйдя в коридор, Рюдигер почувствовал себя беспомощным маленьким мальчиком, несмотря на солидный пиджак в елочку и рубашку с галстуком. Позднее он похвалил себя, что сообразил не задавать своего главного вопроса. Дело в том, что окрепшее за последние годы честолюбие породило в нем мечту выйти из университета доктором Поммеренке. А может, даже профессором? Ему ужасно нравилась блестящая табличка на дверях у отца Барбары – «Доктор медицины Кампхаузен».

В первые же дни Рюдигеру хотелось разузнать, каковы условия защиты диссертации. Он особенно боялся, что надо сдавать расширенный курс латыни. Собственно, об этом он и пришел спросить студенческий совет. Наверное, злой на язык критик позитивизма лишился бы дара речи, услышав такой вопрос.

Рюдигер был рад, что не задал его. Через несколько дней он окончательно затерялся в суетливой студенческой массе, томимый чувством одиночества.

11