Читаем Недолгий век полностью

Телесное делание, когда ощущаешь в действии сильном и радостном все члены, все уды тела своего, увлекало Андрея. Не шибко высокий, он не казался низкорослым, вырастал здоровым, сильным, крепко сбитым, словно круто замешенный, чисто испеченный хлебный колобок. И эта круглоликость ребяческая придавала его облику такое милое простодушие, странно сочетавшееся с этой глубиною ума. Детское свое, еще с той новгородской зимы, пристрастие к лыжам он сохранил; и случалось, уходил на целый день по светлому переливчатому плотному снегу на широковатых, легких лыжинах, палок не полагалось к ним. На лыжах он любил ходить один, но дружину свою, подобранную внимательно отцом, стал употреблять для охоты. В обращении с воинами своими бывал он замкнутым и естественно горделивым; они не могли бы его почесть, как Александра, «за своего»; но тем не менее любили, и любили именно эту его горделивость, которая не была ни жестокой, ни вызывающей, но именно естественной. И за эту естественность горделивости — любили, он был для них — всем своим складом и свойствами — природный государь, ему надлежало быть над ними, как было над ними небо; и потому было радостно и естественно служить ему. В праздник Богоявления Андрей приводил их к реке. Нарочно к их приходу разбивали лед. Священник, благословляя воду, бросал в реку крест большой серебряный. И тотчас, не снимая белых нижних портов и простых рубах, они кидались в ледяную воду. Но всегда крест доставался Андрею. И, вынырнув, он опирался одною рукой о неровную кромку льда, а другою вздымал вверх серебряный крест. Мокрая рубаха облепляла плечи, еще по-ребячески округлые. Солнце зимнее светло ударяло в это узорное серебро креста, и внезапным косым ярким бликом вспыхивала серебряная серьга в ухе юноши. И на пирах дружинных оглавлял он стол с этой странно легкой горделивой естественной важностью; нарядный в своей дорогой одежде, блестя бирюзой и серебром гривн, тонким золотом застежек, узорным серебряным набором пояса. Уже начала сильно раскрываться, проявляться его склонность окружать себя предметами красивыми и драгоценными истинно. Весь город, стольный Владимир, заглядывался на его выезды на охоту или в Боголюбово. Поездки в Боголюбове, некогда избранное и украшенное Андреем Боголюбским, сделались для его внучатого племянника чем-то вроде малого паломничества. Он посещал большую парадную церковь Рождества Богородицы, но более любил молиться в церкви Покрова на Нерли. Очень хотелось ему поселиться в Боголюбовском замке; он и сам не мог понять, почему такое желание. С замиранием сердца входил он в запустелую княжую ложницу и медленно выходил в галерею, спускался по винтовой лесенке, словно повторяя последний путь смертельно раненного... Присаживался на лавку, и казалось вдруг, что сейчас земная его жизнь оборвется легко и безболезненно... Однако переселиться в Боголюбово отец не дозволял. Конечно, это привлекло бы излишнее внимание к Андрею, а и без того он делался приметен. И видя этот ясный взгляд голубых солнечных и пестрых глаз, отец не мог не порадовать своего любимца, исполняя его желания. А желаниями своими Андрей стремился ко всему красивому и благородному. После удачной поездки князя в Сарай посольство ордынское посетило Владимир. И в числе прочих даров явились необычайно рослые золотистые кони, тотчас пленившие и отца и сына. Случилось так, что Андрей потерял своего первого коня, Злата; внезапная болезнь унесла прекрасное животное. Но эти новые кони были такие же! Мощные стати, линии великолепные, и шерсть, будто из тончайшей драгоценной ткани, переливается на солнце золотисто... Андрей подобрал себе нового Злата, приучал к себе, любовался, конюхам наказывал беречь и холить... На таких бы коней — всю дружину! Это тебе не мохнатые низкорослые рабочие коняшки... Это кони природного правителя — жемчужной тучи и его ближних приближенных. На таком коне Андрей делался замечательно красив, легко и тонко; и плащ алый взвивался, откидываясь. И юноша напоминал иконописное изображение конного Бориса.