Читаем Небом крещенные полностью

— Стрельбы по наземным целям выполнены все. Троек нет. Отличных оценок сорок три процента, почти половина, остальные — "хорошо". По воздушным мишеням стрельба выглядит не хуже, а пожалуй, даже лучше. Тек-с…

Он подсчитал что-то, справился, вернувшись к предыдущим своим записям.

— Итак, я должен констатировать, Валентин Алексеевич… — Повернулся в полупрофиль к Булгакову начальственно и вместе с тем доброжелательно. — Учение прошло на уровне, общая оценка за боевые действия эскадрильи по данной теме гарантирована не ниже "хорошо".

Булгаков деланно нахмурился при этих словах майора, хотя в душе у него все играло — четверка, а может быть, и пятерка обеспечена.

Он с некоторой опаской поглядел на вошедшего Зосимова. Некстати пожаловал. Да уж ладно, хотя бы рта не открывал.

Завалившись на табурет в углу между стенками, откинув голову назад, Вадим будто почивал в кресле. Молчал-молчал и вдруг из полутьмы:

— Тройка за такое летно-тактическое учение!.. И то с натяжкой.

Офицеры повернулись к нему:

— Почему? — спросил майор.

Зосимов молчал.

— Если капитан Зосимов имеет какие-то серьезные доводы, опровергающие наше мнение… — Майор несколько запнулся. — То пусть выскажется яснее и… предметнее…

После некоторой выдержки Вадим проговорил из угла:

— Красная цена — тройка.

— Но почему?! — повысил голос майор.

— А потому, что никакого тактического учения, собственно, не было, — спокойно ответил Вадим. — С самого начала весь тактический фон был отброшен, как излишние хлопоты и обуза. Летчики не решали никаких тактических задач. Проводились просто полеты с боевой стрельбой по воздушным и наземным целям.

— Не понимаю вас, капитан Зосимов, — возразил посредник.

Вадим отбросил всю свою выдержку и вежливость:

— Не понимаешь, так нечего было и браться за руководство учением без понятия!

— Странное рассуждение…

— А что с вами вообще рассуждать!

Вадим встал и вышел, хлопнув дверью.

Вскоре после этого покинул эскадрильский домик и офицер штаба, высказав Булгакову новое свое мнение о том, что на четверку, конечно, можно надеяться, а о пятерке вроде и речи-то не было.

"Тут сбавил на целый балл. А что он еще в штабе выскажет?.." — невесело подумал Булгаков.

Пораскинул мыслями, покурил в одиночестве, чувствуя, как разгорается в душе зло на зама: что это он взялся палки втыкать в колеса?

Сшиблись они с глазу на глаз, когда летный состав уже был отпущен, а механики зачехляли машины, негромко перекликаясь на стоянке. Сошлись на бетонке две темные фигуры, увеличенные меховыми куртками и унтами до богатырского роста. Зосимов нёс в руке планшет, пухлый от штурманских карт. Булгаков держал руки вольготно засунутыми в карманы куртки, чуть пониже груди.

Уже давно понял Булгаков, что Зосимов режет правду, хотя и неприятную ему правду. Там, в штабе полка, тоже она не очень понравится. Слишком сложное это дело — практическая тактика, полеты на тактическом фоне. Не всегда можно организовать, немало горючего надо затратить.

И потому, что сознавал Булгаков правоту Зосимова, скорее всего именно поэтому не пожелал принять ее такою, как есть. Чтобы он, значит, комэск, оказался лежащим на лопатках?

Когда в тихих аэродромных сумерках сошлись они нос к носу на бетонке, Булгаков даже не вспомнил о сути дела. Он смерил своего зама этак с ног до головы и рубанул:

— Ты, Зосим, всегда был теоретиком… Еще в училище. А каким воздушным бойцом ты был, скажем, на фронте?

Вадим открыл рот, чтобы молвить какое-то слово в ответ, но не успел.

Булгаков кинул ему в лицо:

— Ну, скажем: скольких ты сбил?

Потемнело в глазах у Вадима. По всему телу какая-то дрожь пошла волной. Это не кто-нибудь, а Валька Булгаков спрашивает: сколько сбил самолетов на фронте? Но как он мог, как у него язык повернулся?! Да, он, Булгаков, сбил семерых, за что получил три ордена. Славно. Вадим сбил всего двух. Но как мог забыть Булгаков, что они летали на фронте неразлучной парой и что Вадим все время ходил ведомым, прикрывая его, Булгакова, как верный боевой щит, от внезапного нападения сзади! Валька бил и сбивал, Вадим охранял его и потому не сбивал. Хотя на аэродром возвращались: Валькин самолет целехонький, а его, Вадима, — весь в пробоинах.

Булгаков забыл?!

Булгаков сказал то, чего не могут, не должны вымолвить уста друга. Значит, больше нет друга…

Так как Вадим долго молчал, Булгаков решил, что он окончательно сражен, и уж было зашагал прочь, не вынимая рук из карманов куртки. В таком споре, как этот — кто кого? — Булгаков жалости не знал.

Уходил друг.

Если бы только это, Вадим так и остался бы пригвожденным. Но разговор уже не о дружбе, а о том, как человек в командирском звании и правах относится к своему долгу. И Вадим крикнул ему в спину:

— Подождите, капитан Булгаков: я не все сказал!

Даже себе самому свой голос показался чужим.

Булгаков остановился нехотя, не вдруг. Не любитель он был выяснять отношения. Но если он теперь думал, что заместитель, спохватившись, идет к нему с повинной, то ошибался.

Вадим — бледное пятно вместо лица — приблизился к нему и в упор задал такой вопрос: