Читаем Небом крещенные полностью

Топал он так часа полтора и, когда уже потерял надежду найти аэродром, вдруг услышал русское, родное:

— Стой! Кто идет?

— Свои, свои!.. — откликнулся Вадим.

— Кто это "свои"? — строго спросил часовой.

Вон он стоит с автоматом около дерева, а за его спиной темнеют коробочки финских домиков.

— Летчик один, понимаешь… — промолвил Вадим доверительно. Не хотелось, чтобы часовой стал вызывать карнача да выяснять его личность.

— А откуда идете? — спросил часовой уже менее строго. — Да, видишь ли… к бабам ходили.

— B таком деле надо летчикам посодействовать, — смешливым тоном отозвался из темноты часовой. — Пропускаю вас.

В это время у берега послышались голоса и плеск воды, Ребята возвращались.

VII

Зимой, когда гвардейцы работали с территории теперь уже вышедшей из войны Финляндии, свой полк догнал Костя Розинский. Он приехал после трехмесячного лечения в госпитале, откуда почему-то ни разу не написал. Вернулся к своим — и порядок. А все, что случилось с ним после того злополучного вылета, в плену, он представлял друзьям в виде полуанекдота. Появилась у него новая привычка. Когда высказывал какое-то мнение и с ним соглашались, он протягивал руку, говоря при этом:

— Ну, дай петушка.

Что означало: "дай пять". И непременно надо ему было скреплять рукопожатием всякий пустяк.

Иной раз летчики начинали его допрашивать: что было, когда приземлился с парашютом на вражеской территории, ведь не с цветами там встретили? Костя отмахивался:

— Ничего особенного.

— А немцы что?

— Немцев мы почти не видели.

— Но ты же был у них в плену!

"— Какой плен? Отсиделись, пока наши пришли, и все…

Вобщем, разговор на эту тему не получался. А после того, как Костю вызвал и два часа продержал у себя в кабинете один приезжий начальник, ребята уж и сами перестали его расспрашивать.

Летать Розинскому давали мало. Брали его на задание лишь в том случае, если вылетали большой группой.

Не рассказывал о себе Костя, однако прошлое забыть не мог. Его мучила привязавшаяся еще в госпитале бессонница. Он просыпался среди ночи от какого-то внутреннего толчка и больше уснуть не мог. Глядел в темноту, слушая богатырский храп летчиков, и вспоминал.

…Крепко ударила ослепшего парашютиста земля. А он, упав ничком, обнимал землю бессильно раскинутыми руками. Единственной мыслью, промелькнувшей тогда в оглушенной голове, была радость: жив! Когда же очнулся — пожалел, что не сгорел вместе с самолетом.

Его приводили в чувство тычками автоматов и ударами сапог. С первыми проблесками сознания Косте почудилось, что он попал в нокдаун на ринге, а противник-боксер, какой-то подлец, бьет его, лежачего. Тяжелые удары следовали серией — запрещенные, безжалостные удары. Костя слышал над собой хриплое, натужное дыхание, но не видел противника и потому не мог защищаться. Он закричал не столько от боли, сколько от злости на нарушителей благородных правил бокса. И тогда ему плеснули в лицо водой.

— Aufstehe!..

Его подняли, потащили куда-то.

Теперь Костя понял: он в плену. Отныне у него никаких прав и никакой защиты. Он даже лишен возможности видеть своих мучителей — серые тени окружали его, но вели они себя совсем не так, как тени.

Пистолета нет. Где найти Косте смерть?

Там, куда его привели, наверное, не было переводчика, потому что допрашивали на варварски ломаном русском языке. И тыкали косом в стол, в скользкую поверхность карты.

— Не вижу. Глаза!.. Глаза… — отговаривался Костя, поднося руки к лицу.

Опять били.

Где-то на передовой, может быть, на КП батальона, не дальше, велся этот неквалифицированный допрос. Похоже, что им некогда. Хотят наскоро что-нибудь выжать из пленного — и пулю в затылок. Костя сообразил, что оттяжка в молчании. Он лишь стонал, когда его били, стараясь думать, что все это происходит на ринге, где легче выдержать боль. Острота ударов постепенно исчезала. Что-то мягкое уже только касалось щек — будто полотенце, которым тренер обмахивает его. Тихо-тихо донесся стеклянный звон. Удар гонга?

Потерявшего сознание пленного бросили в подвал, решив что он еще пригодится.

Придя в себя, Костя нащупал сырую кирпичную стеку. Откуда-то сверху пробивались лучи заходящего или, может быть, уже восходящего солнца. Попахивало табачным дымом. Глоток бы такого дыму перед смертью. И только Костя об этом подумал, как приложили к его губам окурок. Влажный от слюны, дымящийся окурок. Забытые "двадцать"!

— Потяни, младшой, может полегчает тебе…

Костя сделал две затяжки. Ему и впрямь стало легче.

— Ты что, младший лейтенант, совсем ослепший? — спросил молодой мужественный голос.

— Чуть-чуть вижу, — ответил Костя.

— Нас тут еще двое пленных, твоих товарищей по несчастью. Солдаты мы.

— А-а-а… — протянул Костя неопределенно.

Говорил с Костей только один солдат. Второй молча лежал на соломе. Первый иногда грубовато покрикивал на того, чтобы он сопли не распускал.

— Ты летчик, младший лейтенант? Вижу на гимнастерке у тебя оторванный погон с "птичкой".

— Летчик. Бывший…