Читаем Небо войны полностью

Постепенно горы становились все ниже, а скоро их сменили холмы. За ними открылся огромный разлив Кубани. Я не раз видел с воздуха кубанское половодье, но такого, как теперь, что-то не запомнил. Река затопила все плавни, слилась с лиманами и речушками, казалось, Азовское море подступило к самому Краснодару.

А там, за голубым простором полой воды, небо подпирали знакомые столбы дыма. Да, мы летели на фронт. Только сейчас он проходил уже не там, где мы оставили его осенью прошлого года. За шесть месяцев на всех фронтах Отечественной войны произошли серьезные перемены. Советская Армия одержала уже немало побед над гитлеровскими захватчиками. Эту весну Кубань встречала уже освобожденной от оккупантов. Фашистским войскам удалось задержаться лишь на небольшом клочке кубанской земли — на Таманском полуострове.

О воздушных боях над Кубанью, в которых с обеих сторон участвуют одновременно сотни самолетов, мы уже знали из газет. Противник пытается наглухо закрыть для наших бомбардировщиков небо над своими войсками, прижатыми к морю. Советское командование точно оценило обстановку на этом участке фронта, разгадало планы вражеских штабов. Потому мы и летим теперь в Краснодар.

Под крыльями — прямоугольники черных коробок сожженных домов, прямые длинные улицы, выходящие в степь, белые цветущие сады. Это дорогой мне Краснодар. Утверждают, что жизнь человека идет кругами, по спирали вверх. Я вынужден поверить в это: в Краснодаре началась моя служба в авиации. Здесь я впервые подготовил своими руками боевой самолет и, встав перед пилотом, доложил о том, что машина готова к вылету. Теперь я вступал на уже раз пройденную мной тропу, но в совершенно иное время, другим человеком.

На земле стало ясно, почему все самолеты теснятся на бетонированной полосе — чернозем набух водой.

Наши эскадрильи шли каждая отдельно, взлетев с некоторым разрывом во времени. Две из них — моя и капитана Тетерина — уже прилетели, а третьей, которую вел штурман полка Крюков, почему-то не было.

Мы толпились у командного пункта и волновались. Где же они? Все сроки уже прошли. Неужели с ними что-нибудь приключилось на маршруте? Да, уже можно их не ждать — время прошло.

Погребной вместе с летчиками направился к бараку, в котором нам предстояло жить. В просторном продолговатом помещении вдоль стен громоздились двухэтажные нары. Полки, прилетевшие раньше, заняли низ, нам достался верх.

Похлопав по черному, туго набитому соломой матрацу, Искрин пошутил:

— На такого высокого скакуна не каждый взберется.

— Это еще полбеды, — отозвался Андрей Труд, пробуя прочность тоненьких стоек. — Вадима Фадеева эти нары ни за что не выдержат. Клянусь!

По длинному коридору прохаживались, о чем-то разговаривая, командир БАО и наш комиссар. Я подошел к Погребному и попросил разрешения съездить в город — не терпелось увидеть его, пройтись по знакомым улицам. Конечно, причину указал другую: «Надо постричься и побриться». Комиссар разрешил, а командир БАО дал для поездки «газик». Когда летчики узнали об этом, у меня оказалось очень много попутчиков.

Возвращение в разрушенный знакомый город — печальное путешествие. Руины, заваленные обломками улицы, опаленные, почерневшие деревья, которые уже никогда не распустят своих листьев, никак не увязываются с тем, что помнилось мне с чудесных довоенных лет. Залитые солнцем, сверкающие огнями нарядные улицы… Где они? Яркий людской поток… Гул жизни… Где все это?

Вот и большой дом, «стоквартирка», в котором я прожил почти три года. Его коробку я заметил еще с воздуха. Теперь можно остановиться перед ним, как перед могилой друга. Через обугленные отверстия окон снизу видно небо. Повисли лестничные пролеты. Вот стена бывшей когда-то моей комнаты. Половина стены…

Мы шли дальше по улице. Я показывал ребятам, где до войны были кинотеатры, Дом офицеров. Они понимали мои переживания, сами вздыхали, глядя на развалины.

Многое воскресила моя память в эти минуты. Но особенно сильно защемило сердце, когда мы подошли к полуразрушенному зданию аэроклуба с черной, обугленной дверью парадного входа.

Встреча с Супруном в Хосте, наши беседы укрепили меня в намерении стать летчиком. Я возвратился в Краснодар уже зимой. На дворе стояла слякоть, и приходилось только вспоминать сибирские снега, морозы, захватывающие дух, лыжные тропы. Но и здесь землю изредка притрушивало снежком, и тогда я поспешно вставал на лыжи.

Той зимой я пришел в Краснодарский аэроклуб, чтобы продолжать свои занятия планеризмом. Рассчитывал услышать интересные беседы инструкторов, летчиков, а меня самого сразу сделали там «преподавателем». Я почти каждый вечер торопился в этот большой, залитый светом дом и проводил здесь занятия с юношами и девушками по аэродинамике, помогал им изучить мотор самолета. Это было одновременно и общественным поручением комсомольской организации, которое совпадало с моими намерениями и мечтами. Оно отбирало уйму времени.