18 августа. Среда

Выспался отлично на здешней мягкой кровати и встал в 8¼. Погода была очень теплая. Пили кофе семейно наверху в 9 час. ровно. Затем прогуливались по саду. От 11½ читал до завтрака, который как и обед бывает со двором. После обеда происходила очень забавная игра в молчаливые прятки в столовой и приемной в полнейшей темноте. Разошлись в 11 час.[2]

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

ПОБЕГ

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

15 ИЮНЯ 1911 ГОДА

Рассветный туман низко и плотно стлался по елани. Он едва доставал до плеч, и казалось, что по молочной глади катятся одни головы в серых картузах-бескозырках – фантастическое медленное движение голов по четыре в ряд под глухой ритмичный лязг. Но вот из расползшегося тумана выступили полосатые блузы, и обнажилась угрюмая колонна людей, медленно поднимающаяся к вершине сопки.

Люди шли, неестественно переставляя ноги, словно бы пританцовывая, как полотеры. Цепи, соединяющие кандалы, пристегнуты к поясным ремням. В движении ухало железо, шуршала под броднями щебенка, и этот неторопливый лязг, звон и шелест сливались в единый унылый звук, в нескончаемую тоскливую песню. За колонной двигались серые фигуры, толкавшие впереди себя тачки. То были каторжники, не только окольцованные железом по рукам и ногам, а еще и прикованные длинной цепью к тачкам – так они и спали, и ели, и справляли нужду.

Во главе колонны, по обеим ее сторонам и позади шагали с винтовками наперевес стражники.

– Э-эй, шевелись, каторжные души! Шире шаг! – прерывалась время от времени кандальная песня привычным, будто припев, окриком конвойного унтера.

Арестанты остановились на площадке, с краю которой пирамидой с усеченным конусом громоздилась желтая гора шлака, а посредине стояло бревенчатое сооружение, напоминавшее деревенский колодец с воротом, только гораздо больший. Тут же дремали, опустив головы, низкорослые лошади и кучей валялись кирки, кайлы, кувалды, лопаты, ломы.

Конвоиры заняли посты. Начался развод на работы. Запрягли понурых лошадей, и они неторопливо-привычно поплелись по кругу. Ворот заскрипел, опуская в черный зев бадью с людьми и инструментами.

Рудник, к которому оказался приписанным каторжный третьего разряда Антон Путко, относился к печально знаменитой Нерчинской каторге, охватывавшей огромную территорию Забайкальской области. В ведении Нерчинской каторги находились тридцать пять тюрем – от юго-восточной границы империи до центра ледяной Якутии. Главный централ был в Горном Зерентуе. Большая часть земель, отведенных под каторгу, принадлежала лично самодержцу всероссийскому, и все, что добывалось на поверхности и в недрах Нерчинского округа, составляло собственность кабинета его императорского величества: серебро-свинцовые и золото-платиновые рудники, серебро- и золотоплавильные заводы, пушнина в лесах и сами леса, рыба в реках и сами реки.

За тяжкие месяцы арестантской жизни, перегоняемый из одной тюрьмы в другую, Антон по крупицам собирал сведения о Нерчинской каторге. Многое узнал из разговоров с «сидельцами» – старожилами, из записок заключенных, бережно хранимых в артельных библиотеках. «Открыли» Нерчинскую каторгу пугачевцы и крестьяне, которых ссылали сюда за «предерзости» и «челобитья». Павел I именным указом повелел гнать в Забайкалье, на заводы, всех отбывших каторжные работы в России и назначаемых к высылке в Сибирь. Потом привезли сюда декабристов…