– Ну ладно. Да, мы играем в чьесса. Эта игра требует настоящего мастерства и знаний. Не то что ваше карточное безумие.

– Мы здесь тоже играем в чьесса, – заметил Пьеро.

– Правда? Я никогда не видел.

– Потому что это детская игра.

Дюмон в ужасе посмотрел на нас:

– Это уважаемая игра, требующая глубокого опыта и изощренности! А вовсе не детская!

– Думаю, она может показаться интересной, если тебя интересует исключительно доска, – ответила Челия. – Но она вся на столе. Сул таволо.

Никколетта кивала. Она взяла три скрещенных меча и сбросила красный кастелло, который схватил Тоно.

– Он хочет забрать все кастелло, – сообщила Никколетта. – Но где же тот черный кастелло, которого он так желает? – Она дразняще подняла свои карты, ее глаза сверкали от удовольствия. – Где же может быть этот черный замок?

– Зачем ты ему говоришь? – спросил Дюмон.

– А почему нет?

– Она может лгать, – заметил я.

– И лжет?

– В этом все веселье, – ответила Никколетта. – Лжет ли она сейчас или нет? Солжет ли потом или нет? И где же черный замок?

– Мы любим игру, в которой вызов заключается в том, чего нет на доске. Доска нам неинтересна. Это слишком очевидно. Слишком просто. Неподходящая игра для наволанца.

– Но мне нравятся шахматы, – возразил я. – И всегда нравились.

– Потому что ты прост, как ребенок, Давико.

– А ты добра, как птица каури над дохлой крысой.

– Черный кастелло у меня, – заявила Челия. – Никколетта лжет.

– Нет, это ты лжешь, – ответила Никколетта.

– На самом деле он мой! – провозгласил Пьеро, взмахнув одной из своих карт.

– Это твой валет, – сказала Челия. – Я видела, как ты его взял.

– Я их перетасовал.

– Ты этого не делал.

Он показал Челии два пальца, послав ей Скуро.

– То, что ты этого не видела, еще не значит, что этого не было.

Тут вмешался Дюмон.

– Но если игра состоит не в состязании мастерства, то зачем она? Ели два ума не бьются за победу посредством серьезных размышлений и хитроумных действий, то какое же это честное, подлинное состязание? Если все завязано на удаче и лжи, в чем тут состязаться?

– Если два человека обнажают мечи, это честное состязание? – спросил Пьеро, который почти всегда сводил все к бою на мечах.

– Да, это честная проверка мастерства каждого.

– Чи. Ты глупец. Это мастерство плюс ловкость плюс сила одного – и друзья другого, а также был ли он пьян прошлой ночью, и не напоил ли его противник, чтобы подпортить мастерство. Это не просто состязание в мастерстве.

– То же самое можно сказать и про шахматы.

– Он имеет в виду, что в шахматах известен каждый ход. Все, что нужно понять и к чему нужно подготовиться, есть на доске, – вмешалась Челия. – Как я и говорила. Сул таволо. Жизнь не такая. Жизнь не лежит целиком перед тобой, когда все разрешенные ходы обговорены заранее, а иных делать нельзя.

– Сул таволо, – согласились все. – Неинтересно. Троппо семпличе. Басико. Пер льи бамбини. Для маленьких детей.

– В ваших шахматах, – продолжил Пьеро, – вы не можете ослепить человека бликом солнца от лезвия, не можете обмануть, притворно споткнувшись, не можете бросить песок ему в глаза…

– Все это приемы боевого мастерства, – перебил Дюмон.

– И не можете получить кинжал в спину от человека, которого считали другом, – сказала Челия, разыграв красного убийцу и лишив меня короля кубков.

– Я думал, мы сотрудничаем! – удивился я.

– Верно, так ты и думал, – весело согласилась Челия и подмигнула Дюмону. – Понимаешь, каждый ход в твоих чьесса известен. Там нет загадок. Но в Наволе, как и в жизни, полно тайн. Есть вещи, которые окажут влияние на твою жизнь, но которых ты никогда не увидишь. Союзы, о которых можешь никогда не узнать, карты, о существовании которых ты даже не подозревал, потому что семьдесят семь карт в колоде можно заменить на скрытые. Есть замыслы и планы – и самое главное, есть игрок, сидящий перед тобой, и он или она поведает тебе немало, если ты сможешь его прочесть. Если будешь внимательно наблюдать за ним. – Она взмахнула рукой, по очереди указывая на каждого из нас. – Если ты четко видишь игроков, то можешь узнать их карты, не глядя на расклад или счет, потому что все это отражено на их лицах.

Дюмон с отвращением выругался на родном языке.

– Вы и ваша наволанская одержимость фаччиочьяро и фаччиоскуро! Открытое лицо и скрытое лицо. Это ваша болезнь, вы все прячете чувства и мысли и зовете это достоинством. Изворотливые, изворотливые, изворотливые!

– Сфай, Дюмон! Это не одержимость, это жизнь! Как ты читаешь людей за собственным столом? Как твой отец читает купцов, принцев и королей, с которыми имеет дело? Каковы их замыслы? Каковы планы? Прочесть можно многое. Но в твоей игре читать нечего. В твоих шахматах-х-х… ты играешь фигурами на доске. – Челия улыбнулась, проказливо сверкнув зубами. – В шахматах-х-х ты играешь столом. В карталедже – людьми за столом.

И с этими словами она выложила черный кастелло, вместе с королем, королевой, убийцей и конем.

Мы все раздосадованно сбросили свои карты.

<p>Глава 16</p>