В этот раз Ане и Айе пришлось потрудиться, чтобы я выглядел прилично. Они щелкали языками, глядя на мои язвы, на дряблую кожу, на грязные волосы и бороду. На кости, выпиравшие под кожей, словной ребра иссохшей мертвой коровы.

– Сколько?.. – прохрипел я, когда мои губы наконец вспомнили, как произносить слова. – Сколько прошло времени?

– Год, – ответила Ана, занимаясь моими язвами. – Еще один год.

<p>Глава 57</p>

Все было как в прошлый раз. Мне дали новую одежду – очень хорошую, как сообщила моя кожа, – и я снова слушал веселье людей, живших в мире наверху. Я делал то, чего от меня ждали. Сидел на скамье, пил вино. Служил наглядным предостережением для друзей и врагов калларино.

Однако если прежде я считал себя призраком, то теперь понял, что ошибался. Я превратился в иссохшее существо. Еще год-другой, и я стану воспоминанием. Настоящим призраком.

Распорядитель объявил начало пира, и меня вновь проводили к одному из торцов длинного стола. По пути я услышал мурлыканье калларино за спиной:

– Сегодня я подобрал тебе хорошую спутницу, Давико. Красивую девушку. Какая жалость, что ты не можешь увидеть, насколько она красива.

Я не знал, смеется он надо мной или нет. Я чувствовал доносившийся справа аромат жасмина, но это вполне могла быть старуха, или прокаженная, или надушенный мужчина. Я не знал, что за игру затеял калларино, а потому промолчал.

Были произнесены ритуальные тосты в честь Амо, и все торжественно выпили. За моей спиной стоял слуга и направлял мою руку к различной посуде: маленькая горькая чарка – за историю, оловянная кружка – за настоящее, стеклянный стакан – за будущее. Затем на стол поставили блюда с мясными блюдами, и мой рот наполнился слюной.

С превеликим усилием я не опозорил себя и не накинулся на еду, не запрыгнул на стол и не пополз туда, где перед калларино разделывали мясо. Хотя мой рот был полон слюны, я сдержался. Я не превращусь в безумца, который рвет и давится, и маслянистый сок утки, свинины и говядины стекает по его подбородку, пока он кормится, словно голгоцца, выдирающий сердца из теплых, живых человеческих тел. Я не стану играть эту роль.

Однако я дрожал всем телом.

Чтобы отвлечься, я заставил себя не думать о запахах пищи. Рядом зашуршали жесткие шелковые юбки, и я вновь почувствовал аромат жасмина. Девушка, которой меня дразнил калларино. Она ничего не говорила, и я чувствовал, что ей неприятно сидеть рядом со мной.

Интересно, чем она оскорбила калларино, что он посадил ее тут. Слева пахло потом; я слышал тяжелое дыхание и звяканье декоративных пряжек. Мужчина. Я предположил, что это еще один человек, которого калларино невзлюбил и решил устрашить.

Наконец передо мной поставили первое блюдо, холодную утку в уксусном соусе. Вокруг текла беседа, звенели столовые приборы. Утка лежала передо мной, ее волшебный аромат сводил с ума.

Мужчина слева принялся флиртовать с соседкой, полностью отвернувшись от меня. Он был весьма доволен тем, что успешно поднял цену аренды в Рыбном квартале. Его голос сочился самоуверенностью, которая казалась неубедительной. Объект его внимания тоже звучал фальшиво, щебеча о малахитовой броши, по словам дамы, весьма дорогой.

Дальше за столом я различил другие голоса. Калларино, довольного праздником. Гарагаццо, смеющегося и пожирающего утку. Сладкие, как патока, полные скрытых смыслов тона Делламона, обсуждающего проблему Шеру. Ворчливые возражения Сивиццы. Похвалы вину от Мерио. Мои враги, такие близкие – и в то же время недосягаемые…

– Вы будете есть?

Это спросила девушка справа. У нее был странный акцент. Северный. Быть может, Венацца, судя по легкой шепелявости, или даже Мераи. Интеллигентный голос – и на удивление мягкий.

– Простите меня, – сказал я. – Я не уверен, что калларино не хочет выставить меня дураком, иначе представился бы раньше.

– Не нужно извиняться, – ответила она. – Я вас помню. – Ее вилка звякнула о тарелку. – Так вы будете есть?

– Я с опаской отношусь к тому, что ставит передо мной калларино.

Мгновение она молчала, затем склонилась ко мне и тихо произнесла:

– Еда не отравлена и не испорчена. Кусок отрезали от лежащей на столе утки, как и для всех нас.

– Очень любезно с вашей стороны сказать мне об этом.

– Это мелочь.

Я нащупал еду.

– Простите, но я вынужден использовать руки, чтобы познакомиться с тарелкой.

Мои пальцы коснулись чего-то влажного. Я облизал их, чувствуя уксусный соус, сладкий и острый на утиной грудке, сок самой утки с нежнейшим мясом и хрустящей корочкой. Я подавил желание схватить все это и затолкать в рот.

– Знаю, это неприлично, но руки – мой единственный способ видеть.

– Меня это не оскорбляет.

– Вы очень любезны. – Я закончил исследовать тарелку и вытер пальцы салфеткой. – Прошу, назовите ваше имя.

Она замялась.

– Ваша рука…

– Ах, это? – Я поднял руку с отсутствующим пальцем. – Лучше не говорить слишком громко.

Она понизила голос:

– Но…

– Очередной знак недовольства моего хозяина. – Я сменил тему. – Вы собирались назвать свое имя.

– Аллессана.

– И вы говорите, что мы встречались?

– Это было давно, – ответила она. – Годы назад. Но я вас помню.