Читаем Навола полностью

И все же мне казалось, будто вижу. Вижу, как он лежит на резном столе, изготовленном моими предками, покрытом хвалами Леггусу и изображениями фат и фавнов, золотых монет и драгоценных камней, торговцев, счётов и весов. Глаз был передо мной, дивное ископаемое с длинными тяжами глазных нервов, острых и блестящих; свет внутри него был живым, кошачий зрачок словно подмигивал мне из-под лоснящейся мутной поверхности…

На меня обрушился удар. Лицо вспыхнуло болью, причиненной рукой калларино.

– Прекрати!

Я с криком упал назад, щека горела. Последовал еще один удар.

– Я сказал, прекрати!

Я понял, что, сам того не сознавая, потянулся к глазу.

Я корчился на ковре, пытаясь закрыться от града пинков. Калларино не унимался. Драконий глаз исчез из моего сознания. Его словно накрыли черным боррагезским бархатом, погасив свет, заблокировав тепло, задув жизнь. Я пытался снова отыскать его, снова прикоснуться к огромному, могучему созданию, но оно исчезло, как будто его никогда и не было.

Казалось безумным даже вообразить, что оно существовало.

Сапог врезался мне в ребра. Я отпрянул и захныкал. Ужасно, когда тебя бьют, а ты даже не видишь, откуда прилетит удар.

Калларино стоял надо мной, тяжело дыша.

– Что это было? – растерянно спросил он. – Что здесь произошло?

Мерио задумчиво цыкнул зубом.

– Однажды Каззетта сказал, что у мальчишки связь с этой тварью. Что он каким-то образом пробудил ее душу. Каззетта говорил, что видел, как глаз заворожил мальчика. Он хотел, чтобы Девоначи от него избавился, но тот отказался.

– Суеверие?

– Най, Каззетта не был суеверным.

– Мне это не нравится, – заявил калларино. – Отведи его в башню. Больше он сюда не войдет.

– Вы сами велели его привести, – заметил Мерио.

– Уведи! – выкрикнул калларино и глубоко вздохнул, пытаясь обуздать эмоции. – Пусть приносит пользу. Пусть снова напишет в Торре-Амо. И подчинит Филиппо ди Баска нашей воле.

– Ничего не выйдет, – прошептал я.

Калларино присел рядом со мной.

– В твоих интересах, чтобы вышло, Давико.

И потому меня заперли в башне, и я диктовал письмо за письмом в Торре-Амо, умоляя Филиппо закрыть банковскую ветвь и вернуть мне золото, принадлежавшее моей семье.

Я приказывал, требовал и просил, как делал с другими ветвями – которые подчинились мне, одна за другой, и золото моей семьи перетекло в Наволу.

Шеру. Ваз. Чат. Все они подчинились.

Но не Филиппо.

Не Торре-Амо.

Филиппо игнорировал мои письма.

Вновь и вновь я диктовал Мерио – и наконец в ответ на мои многочисленные мольбы мы получили от Филиппо новый стишок:

Калларино пришел в ярость и вновь заставил меня писать письма – и на этот раз, очень скоро, мы получили очередное стихотворение:

В тот раз калларино сильно меня избил.

– Он надо мной издевается? – ярился калларино. – Я отрублю ему голову! Я… – Он взял себя в руки. – Я подошлю убийцу. Чтобы перерезал ему глотку.

– Не сработает, – кисло ответил Мерио.

– Почему?

– Может, Филиппо и кажется дураком, но он начеку. Он много лет выживал среди интриг Торре-Амо. Лично мне известно о двух попытках его убить – при помощи яда и клинка, – и оба стилеттоторе погибли. – Он сделал многозначительную паузу. – А после и те, кто их нанял.

– Но по Законам Леггуса он должен отдать эти деньги! Разве ты не так мне сказал?

– Верно, – ответил Мерио. – Однако козел принадлежит тому, кто держит веревку.

– Снова козлы! Должен быть способ усадить его за доску.

Мерио цыкнул зубом.

– Филиппо всегда был сам себе законом. Боюсь, он не настолько предан Девоначи, чтобы не воспользоваться шансом и не присвоить наше золото.

Я не стал уточнять, что вышеупомянутое золото отнюдь не принадлежало им. Меня злило, как легко они стали считать своим то, что захватили благодаря предательству. Однако они возмущались и бесились, словно псы, которых лишили оленя на охоте, и с лаем кружили друг вокруг друга.

– Неужели ди Баска не волнует сын Девоначи? – спросил калларино. – Неужели он не понимает, как рискованно положение юного Регулаи?

Мне не понравилось воцарившееся молчание. Оно было хищным. Расчетливым. Их взгляды ползали по моей коже, словно пауки, стремящиеся проникнуть под воротник.

Я прочистил горло.

– Филиппо не волнует ничего, кроме пошлых шуток и чужих жен. Я его не интересую.

И все же молчание длилось.