Читаем Навола полностью

Я понял, что заточен в собственной тюремной башне Каллендры. Торре-Джустича. Сколько раз я смотрел через город на острый профиль этого строения, зная, что внутри сидит какой-то посол, или шпион, или знаменитый герцог, или генерал, ожидая приговора или выкупа, в зависимости от политических ветров Наволы. Сколько раз я смотрел на него с Куадраццо-Амо, пытаясь проникнуть взором в узкие окна и гадая о судьбе несчастных заключенных?

А теперь я сам сидел в камере и прислушивался к толпе, к огромному скоплению людей, которые вопили, наслаждаясь каким-то зрелищем или торжеством. Их рев едва не сотрясал башню, и постепенно какофония превращалась в слова, в общий хор.

– Мортис! Мортис! Мортис! Мортис!

Смерть.

Я мог бы утверждать, что этот хор не произвел на меня никакого впечатления, но это было бы ложью. Даже в моем жалком, загубленном положении у меня мурашки побежали по коже. У нас имелось много способов казнить преступника, и ни один из них нельзя было назвать приятным.

Хор разрушился, потерял ритм, вновь превратился в рокот множества голосов, а потом, словно расчлененный, извивающийся морской червь, снова собрался в единое целое.

– Мортис! Мортис! Мортис!

Шум ошеломлял. Я мог представить людей, стоявших плечом к плечу, как говорится, ангуло а ангула, и все они скандировали.

Я отвернулся от окна и осторожно нащупал дорогу к койке. Свернулся под оставленным мне тонким одеялом. Толпа продолжала скандировать. День клонился к вечеру, похолодало. Над Куадраццо-Амо трещали фейерверки, эхом отдаваясь от стен вокруг меня. Долетали пьяные песни, которых я не мог разобрать, если не считать отдельных обрывков. Регулаи. Псы. Дерьмо. Эти слова часто повторялись. Мы собаки, мы зло. Мы колдуны. Мы канипеди[66] Скуро. Мы вся злоба, которую когда-либо вмещали человеческие души.

А еще я слышал крики. Полагаю, наших союзников, которых пытали и убивали, но я не мог их увидеть – и, честно говоря, утратил способность удивляться или пугаться. Я уже повидал слишком многое, слишком многое пережил.

Я попытался уснуть, но веселье и пытки продолжались всю ночь. Треск фейерверков и крики. Звуки бьющегося стекла и керамики. Вопли боли и глумливый хохот. Когда я засыпал, меня преследовали кошмарные воспоминания о Челии и стилете в ее руке, и я просыпался, крича и извиваясь, пытаясь вырваться, в то время как она склонялась надо мной с маской ненависти на лице, а я не мог ее остановить. Я просыпался, сотрясаясь всем телом, с пылающими от боли глазами, и рыдал, прижав руки к повязке на месте отсутствующих глаз.

Это была скверная ночь.

Я не спал, когда раздались шаги за дверью и лязг ключей. Мои тюремщики молчали, но я почувствовал запах каши и услышал, как на стол ставят посуду. Делая вид, что сплю, я слушал, как меняют ночной горшок. Потом дверь закрылась, и я вновь остался один.

Я сказал себе, что должен поесть. Аган Хан рассказывал о том, как попал в плен в ходе зуромской кампании и как важно было сохранить силы, быть наготове, если представится возможность сбежать. Однако я попробовал густую кашу, понял, что не могу проглотить, и сдался.

Внизу, на куадраццо, мусорщики убирали площадь после веселья, отделяя то, что можно было продать, от объедков и нечистот, которые пригодятся на полях. Звуки были далекими и отрывочными; город наконец погрузился в сон после разгула.

Некоторое время спустя дверь открылась, мне принесли сухую колбасу и горький пардийский сыр, а также хрустящий хлеб, который, к моему изумлению, не был черствым.

Снизу донесся стук молотков; там что-то строили. Быть может, виселицу или сцену. Я слышал музыку: треньканье лютни, блеянье рожков и барабанный бой иногда объединялись в песню, иногда соперничали друг с другом. Все больше голосов заполняли куадраццо. Люди собирались с какой-то целью. Площадь гудела от нарастающего ожидания, и я не слишком удивился, когда дверь снова открылась, и на этот раз была не пища, а грубые руки, которые схватили меня под лязг кандалов.

Я не сопротивлялся, когда мне надели кандалы на лодыжки и запястья. Меня подняли и потащили из камеры и вниз по ступеням, вниз и вниз, виток за витком, пока наконец мы не достигли гулких мраморных залов центральной Каллендры.

Я слышал людей вокруг. Ничего не видел, но знал, где нахожусь и куда меня ведут. Мне не нужно было видеть, когда меня провели через огромные двери, покрытые резьбой, которая рассказывала историю об Амо, защитившем Наволу от вторжения весунского флота. Я услышал, как они с грохотом распахнулись и как первый министр ударил посохом в барабан. Эхо удара заполнило огромную ротонду. Шепот архиномо смолк, когда меня ввели в зал.

Я не мог видеть, но знал, что меня ведут в центр форума, и знал, что там найду. Судебную ложу. Мне велели сесть в нее. Я на ощупь забрался внутрь, касаясь ладонями гладкого дерева, отполированного множеством рук на множестве судебных заседаний. Железо, холодное на моих запястьях, глухо стукнуло по дереву. Я прикован к трибуне, и меня не освободят до конца суда.

Кто-то рядом откашлялся.

– Кто здесь? – спросил я.

– Джованни.

– Джованни?