Мелик увидел Покровское, мостки через ручей. И в ту же секунду ему было дано узреть, что такое Ад, в чем суть адских мучений. Ему нарисовалась жизнь вечная — бесконечная череда рождений, и в каждом из них человеку предлагают прожить ту жизнь, которую он уже прожил однажды. Он помнит все свои грехи, все свои ошибки, все неудачи. Всякий раз он свободен, он волен избежать их, жить другой жизнью. Он знает: в такие-то часы он должен будет действовать иначе, не то все завертится, все повторится снова. И вот этот день, этот час, ближе, ближе, ближе. Человек думает: нет! не хочу! Уж на сей-то раз этого не случится! Я не сделаю этого!.. Но час подходит, настает то неуловимое роковое мгновение… Не хочу-у-у! Не буду-у-у! И… все-таки поступает по-прежнему… И жизнь его вновь проваливается в ту же колею, вновь начинается старое, знакомое наизусть… И так без конца… Сперва человек еще надеется: ладно, в этот раз сорвался опять, в следующий уж ни за что. Но подходит следующий раз, человек родился, растет, воспитывает себя… и вновь провал за провалом! И постепенно надежда испаряется. До человека доходит, что он обречен. Он изведал свои возможности до крайнего предела, он убедился, что у него нет сил перебороть свою натуру, что в последний миг его благие намерения будут преданы. Он уже согласен быть хуже, чем был, если у него не получается быть лучше, но и этого ему не дано. Никогда, никогда ему не вырваться из кольца. Он наконец исполнил завет: познал самого себя, и это знание оборачивается жуткой, безысходной тоской. С нею он кружится в вечности.

Кровь хлестала не переставая. Хозяева с колен глядели и, кажется, находили удовольствие в этом зрелище.

— Хватит, — жалобно попросил он. — Довольно, хватит. Я уже и так отрекаюсь. Отрекаюсь от Бога! — заорал он, подымая окровавленный кулак. — Подписываю ваш договорчик!!! Кровью подписываю! Черную мессу служить буду! Отрекаюсь! Давай бумагу!!!

Они в самом деле сорвались с места и забегали по комнате, ища бумагу. Бумаги не было, пера тоже.

— Крест ставь, крест! — вертелась хозяйка, подсовывая то бумажную салфетку, то обрывок газеты.

— Нельзя, нельзя, — твердил Мелик.

Тут слесарь, который был теперь уже вовсе не слесарь, а белоголовый приятель Льва Владимировича, и даже не белоголовый, а самый настоящий черт, с рогами и хвостом (видно, заслуженный — со шкурой дорогого серебряного химического отлива и с золотыми зубами), подал ему что-то как будто более подходящее.

— Это что, бланк?! — вскричал Мелик, поднося листок к глазам.

— А ты как думал?! — галдел подавший. — Я наряд закрыть должон, етит твою мать, или нет?!! Никакой самодеятельности! Пил?! Чтоб меня рублем за ето наказывали, да?!

У бабы его тоже вдруг обнаружились чудовищно волосатые ноги; вообще похоже, что она вся, от самого подбородка, была покрыта коричневатой шерстью.

Мелик потряс рукою, чтобы кровь стекла с ладони к пальцам, пальцем в несколько приемов коряво поставил подпись и… грохнулся без сознания.

XXXI

АГОНИЯ

Он опомнился далеко от своего дома, на лестничной площадке перед дверью Таниной квартиры. Открыв ему, Танина мать остолбенела: как смел он появиться на пороге их дома?!

— Ах, это по делу! — запищала Таня, выбегая из кухоньки. — Прости, мама, это по важному делу! Прости!

Та медленно, с шуршанием исчезла — как змея, кольцо за кольцом.

В комнате Таня бросилась к нему на шею. Мелик долго стоял, поначалу вяло обнимая ее, затем собрался с духом и легонько подтолкнул ее к кушетке.

— Что ты делаешь, нельзя! — увернулась она. — Нельзя, ты сошел с ума! Здесь же мама!

— К черту маму! Слушай, мы уже не маленькие! Скажи маме, что мы женимся! Скажи сейчас же! Пойди и скажи, и пусть убирается к… Слышишь, иди, — неуверенно попро сил он.

Зажимая ему рот ладонью, она счастливо смеялась.

— Что ты смеешься? Ты что, не хочешь, чтоб мы поженились?! У тебя что, другие планы?! — Он чувствовал, что имитация выходит слабой.

— Нет, нет, — ничего не замечая, влюбленно ворковала она. — У меня один план — быть с тобою, всегда! Но так нельзя, мы должны вое обдумать. Надо подготовить маму… А ты сам, твое решение твердо?

— Да, да, да! Я шел к тебе всю мою жизнь! Ты же знаешь, — упрекнул он.

— Ах нет, не всегда, — опечалилась она. — Иногда ты ускользал как раз тогда, когда я думала, что мы с тобой уже нераздельны, когда я ждала тебя… Вот и вчера, где ты был вчера? Ты был мне так нужен! Я искала тебя, я заходила к тебе! Неужели ты… после того, что… ты мог быть настолько нечуток… я не говорю — бессердечен, нет, извини меня, — невежлив! Чтобы хотя бы не позвонить мне?..