Читаем Наши в космосе полностью

Бел Амор зевал в омуте вторые сутки. Эксперты, закончив читать заключение и наскоро перекусив морожеными червяками, собирались перейти к рекомендациям «по предотвращению…», а правительственная комиссия, вконец запутавшись в утренне-вечерних новостях, рекомендациях и особых мнениях, расслабилась и сурово взирала на «врио» коменданта… Какое-никакое, а развлечение.

Душитель свободы печати ничего не мог объяснить. Он заблудился в трех придаточных предложениях, с надеждой взглянул на Шефа, сидевшего рядом с председателем, и пустил смолистую слезу, предчувствуя понижение в должности, — в самом деле, как объяснить, почему он посадил на армейскую гауптвахту ни в чем не повинного человека… то бишь, своеобразного фоторепортера? Председатель правительственной комиссии (министр окружающей среды — хороший, но вспыльчивый одноглазый мужик из семейства разумных мотоциклопов, у которых вместо крови бензин, а вместо сердца пламенный мотор), оглядев «врио» коменданта и убедившись, что тот соответствует характеристике, завелся с пол-оборота и чуть не взорвался — его вывели из шатра в открытый космос и под улюлюкание бродяг с трудом отдышали двумя подушками с углекислым газом.

Про «врио» коменданта в этой суматохе забыли, понижение его в должности отложили на потом, но нет худа без добра: Шеф Охраны Среды приказал освободить вечернего корреспондента, а правительственная комиссия наконец решила, что под угрозой «абсолютной бесперспективности дальнейшей эволюции Вселенной» надо дать высказаться не только специалистам… Пусть все говорят, что хотят, — может быть, подвернется что-то дельное.

11

Тут такое началось!

Бел Амор едва успевал вертеть головой.

Во-первых, тревожное сообщение передали по всем информационным каналам — в захолустьях даже воспользовались фельдъегерями и конной почтой, а неграмотным пахарям-телепатам из двумерного подпространства разъясняли барабанным боем.

Во-вторых, вступили в силу чрезвычайные законы насильственного перемирия — объявлялся мораторий на испытание и использование всех видов оружия, а воюющим цивилизациям предлагалось прекратить боевые действия на неопределенный срок: «потом додеретесь». Две мелкие зеркальные галактики Седьмитов и Антиседьмитов как всегда на всех начхали и продолжили было свой перманентный свифтовский конфликт (первые утверждали, что Большой Взрыв произошел на седьмой день после коллапса предыдущей Вселенной; вторые — что в любой другой день, но только не в воскресенье), но их быстро привели в чувство.

В-третьих, была объявлена всеобщая мобилизация граждан строительных специальностей, в особенности плотников-формовщиков по укладке сферы Дайсона. Тачек и лопат на всех не хватило, но добровольцев обеспечивали в первую очередь.

В-четвертых, был приглашен медицинский консилиум, и академические светила извели Бел Амора какими-то каверзными вопросами фрейдистского толка — он сначала решил, что старикашки поголовно сексуально озабочены, а потом догадался, что они интересуются его потентными способностями, боясь, как бы тот, кто сидит в омуте, этими способностями не воспользовался — не хватало еще иметь дело с инфернальными суперсилами в образе сексуальных маньяков!

Консилиум надеялся обнаружить у пациента этой потенции поменьше…

Зря надеялись!

Бел Амор наплел им с три короба и своих любовных приключениях, и перепуганные академики, приняв все за чистую монету и смутно вспомнив свою собственную молодость, перенесли консилиум в шатер. Лишь один из них, не задававший глупых вопросов, в шатер не пошел, а что-то сказал Шефу на ухо. Это был небезызвестный во Вселенной знахарь Грубиан из 8-го отделения районной Беловежской лечебницы — кстати, соплеменник «врио» коменданта: та же кольцевая структура вместо мозговых извилин, но вместо фуражки — пожелтевшая крона. Зато сколько внутреннего достоинства, интеллекта и угрюмой силы воли проглядывало из его дупла! Именно за эти качества знахарь Грубиан недавно не был избран в состав Академии Медицинских Наук… не стал он и членом-корреспондентом, и потому Шеф Охраны Среды возлагал на знахаря особые надежды.

Знахарь Грубиан попросил Шефа отправить кого-нибудь в поликлинику Охраны Среды за историей болезней Бел Амора, особенно детских, а сам приблизился к границе омута и задал вопрос, который никому из академических светил никогда в голову не пришел бы, а именно:

— Стул у тебя когда был?

— Стул на буксире не положен, — ответил Бел Амор, развалясь в кресле и пожирая очередную банку тушенки.

— Я спрашиваю, когда в последний раз… — еще грубее пояснил знахарь Грубиан.

(Это был настоящий врач и, когда надо, называл вещи своими именами.)

Выяснилось, что Бел Амор уже третьи сутки не имеет этого самого стула, хотя перед вылетом плотно пообедал, а в омуте съел уже двадцать одну банку тушенки по 3 кг каждая, а сейчас уписывает двадцать вторую… явный перебор.

Может быть, тушенка его любимое блюдо?

— Ненавижу, — ответил Бел Амор с набитым ртом. Подумал и добавил:

— Без хлеба.

И открыл двадцать третью банку.