В кораблях уже прорубили дыры и начали свозить с них на 4-ю батарею абордажные топоры, провизию, картечь и гранаты, как вдруг Корнилов привел на Южную сторону 11 флотских батальонов. Приказ о затоплении приостановили.

Теперь созданные из экипажей батальоны под командованием своих командиров отправились на бастионы. Вечером Корнилов провел совещание, где объявил диспозицию. Все бастионы и батареи города делились на три дистанции: первая — от батареи № 10 до 5-го бастиона, командир генерал-майор Асланович, отвечающий за артиллерию капитан 1-го ранга Иванов; вторая — от 5-го до 3-го бастиона, под командованием вице-адмирала Новосильского и контр-адмирала Юхарина; третья — от 3-го бастиона до Килен-балки, включая Малахов курган, под руководством контр-адмирала Истомина и подполковника Ползикова.

В это время неприятельские корабли заняли Балаклаву и херсонесские бухты, высадили войска и выгрузили артиллерию. 16 сентября неприятель приблизился к городу и встал несколькими лагерями: у Дергачева хутора, между двумя почтовыми дорогами в балке, у хутора Сарандинаки, у Панютина хутора, в Балаклаве и рядом с Георгиевским монастырем. В Севастополе было объявлено осадное положение.

Начало осады

В городе спешно строили укрепления, рыли траншеи, утолщали брустверы. «…в несколько дней была выведена против неприятеля линия укреплений, начиная от бухты около Килен-балки, Малахова кургана, поперек конца Южной бухты, между 3-м и 4-м бастионами и далее до батареи № 10-й. Ссаженные с кораблей команды день и ночь тащили по улицам Севастополя на разные батареи и бастионы тяжелые судовые орудия. Ежедневно росли валы укреплений и немедленно же вооружались пушками со всеми принадлежностями. Всюду кипела работа. Адмиралы Нахимов и Корнилов воодушевляли всех моряков и сухопутные войска своим примером»[304], — вспоминал князь Барятинский.

Нахимов предложил формировать морские батальоны из членов одного экипажа, командиров линейных кораблей назначить командирами бастионов, командиров фрегатов — начальниками артиллерии. Таким образом сохранялось привычное положение, рядом были хорошо знакомые люди.

Моряки осваивали бастионы, как корабли, переносили на них свои привычки. После выстрела и отката пушки раздавалась команда:

— Орудие к борту!

Во время сигнала тревоги звучало:

— Команда на палубу!

По традиции били склянки, в воскресные и праздничные дни иеромонахи на бастионах служили молебны и литургии, причем всякий на своем — там, где находилась команда его корабля. Едва возводили насыпь и ставили орудия, как в землянке появлялось несколько икон, зажигалась лампада и ставились свечи. Во время ночных обстрелов, когда земля содрогалась от взрывов и трещали ружейные выстрелы, падали растерзанные тела и стонали раненые, этот уголок мирной жизни умиротворял и помогал выжить. Если раньше моряки говорили: «Кто в море не бывал, тот Богу не маливался», то теперь добавляли: «Кто в Севастополе не был, тот Богу не маливался».

Привычка моряков ко всякого рода неожиданностям, их взаимовыручка и стойкость поддерживали пехотные части. В самом городе присутствие духа тоже было изумительное. Не только военные, но и купцы, служащие, даже женщины, в основном жены матросов, просили дать им работу. Одну батарею офицеры называли Дамской, потому что землю на нее в корзинах, передниках и платках носили женщины. Из купцов и лавочников сформировали патрули.

Арестанты и каторжники обратились к Корнилову с просьбой позволить им стоять на бастионах. Он приказал освободить их и поручил тушить пожары, выносить раненых, отправил на бастионы, где они подносили снаряды и заменяли подбитые орудия. Среди них были и герои. Демьян Пассек, дважды раненный на Малаховом кургане, отказался идти в госпиталь. Истомин, вопреки всем порядкам, наградил его Георгиевским крестом. Иностранные газеты не преминули раструбить всему миру, что Севастополь защищают арестанты и каторжане.