Наездники

Роберт Силверберг. Наездники.

Пер. – Л. Сизой.

Robert Silverberg. Passangers (1965). – _

От меня остались только ошметки. Куски памяти откололись и уплыли прочь, как части расколовшегося ледника. Так происходит всегда, когда Наездник покидает нас. Никогда мы не можем быть уверены в том, что совершали наши одолженные тела. У нас остаются только блуждающие фрагменты, отпечатки.

Точно так, как песок прилипает к выброшенной из океана бутылке. Точно так, как пульсирует боль в ампутированных ногах.

Я встаю. Собираюсь с силами. Мои волосы спутаны. Я расчесываюсь. Все лицо мое в морщинах – я слишком мало спал. Во рту горечь. Может, Наездник ел дерьмо моим ртом? Они это делают. Они делают все.

Утро.

Серое, неопределенное утро. Некоторое время я гляжу в окно, а затем с дрожью распахиваю его и предстаю перед серой, неопределенной поверхностью внутренней панели. Моя комната не прибрана. Здесь была женщина? Во всех пепельницах окурки. Обнаружив их, я вижу на некоторых губную помаду. Да, здесь была женщина.

Я прикасаюсь к простыням. Они еще теплые. Обе подушки скомканы. Она уже ушла и Наездник тоже, а я сейчас один.

Сколько же все длилось в этот раз?

Беру трубку и звоню в Центральную. «Какое сегодня число?» Вежливый женский голос компьютера отвечает: «Пятница, четвертое декабря, тысяча девятьсот восемьдесят седьмой год».

«Который час?» «Девять пятьдесят одна по восточному стандартному времени».

«Какой прогноз погоды?» «Сегодня температура будет колебаться от тридцати до тридцати восьми градусов. Сейчас тридцать один градус. Северный ветер. Скорость ветра шестнадцать миль в час. Возможны небольшие осадки».

«Что вы предложите от похмелья?»

«Вам нужна еда или лекарство?»

«Все, что вы предложите», – говорю я.

Компьютер некоторое время раздумывает над моей просьбой. Затем решает, что нужна и еда, и лекарство, и включает мою кухню. Из крана течет холодный томатный сок. Жарятся яйца. Из аптечного отверстия изливается какая-то красноватая жидкость. Центральный компьютер всегда очень заботлив. А Наездники совершают на нем поездки, думаю я. И что восхитительного могут получить они от этих путешествий? Куда более приятно одолжить миллион умов из компьютера, чем временно проживать в несчастной, коротко замкнутой душе гниющего человеческого существа.

Четвертое декабря, как сказала Центральная. Пятница. Итак, Наездник владел мной три ночи.

Я выпиваю красноватую жидкость и полупьяно ощупываю свои воспоминания. Так, как ощупывают больную мозоль.

Помню утро вторника. Неважное время для работы. Ни одна из карт не получалась. Завотделом в раздражении. Наездники овладевали им три раза в течение пяти недель, и его отдел в результате полностью разболтан, а рождественская премия под большим вопросом. Хотя и принято не наказывать человека за ошибки из-за Наездников – таковы правила системы – завотделом считает, что с ним обращаются несправедливо. У нас тяжелые времена.

Тщательно проверяй карты, крутись с программой, сто раз перепроверяй основные данные. И вот они появились: детальный прогноз изменения цен средств общественной необходимости, февраль-апрель 1988. Сегодня мы встречаемся, обсуждаем карты-схемы и то, что они нам сулят.

Я не помню полудня во вторник.

Наверно, именно тогда мной овладел Наездник. Возможно, на работе, а может быть, в этом зале с панелями из красного дерева во время конференции. Мое лицо все багровеет. Я кашляю, хожу на ощупь, спотыкаюсь.

Они печально кивают головами. Никто ко мне не подходит. Никто меня не останавливает. Слишком опасно общаться с тем, кем овладел Наездник. Очень возможно, что другой Наездник крутится поблизости вне телесной оболочки и ищет, кого бы оседлать.

Итак, меня избегают. Я покидаю здание.

А что было потом?

Этим блеклым утром в пятницу я сижу дома, ем яичницу и пытаюсь вернуть память о трех потерянных ночах.

Конечно же, это невозможно. Сознание работает в то время, когда тобой владеет Наездник, но после его ухода исчезают практически все воспоминания. Остаются маленькие осколки памяти, тощее и слабое подобие происшедшего.

Пытаюсь вспомнить.

Девушка? Да – губная помада на окурках. Значит, секс в моей комнате.

Молодая? Старая? Блондинка? Брюнетка? Все в тумане. Как вело себя мое одолженное тело? Был ли я хорошим партнером? Когда я сам по себе, то стараюсь быть таковым. Я держу форму. В свои тридцать восемь могу сыграть три сета летним полднем без напряжения. Я могу заставить женщину сиять, как ей положено. Не хвастаюсь, просто утверждаю. У меня есть способности.

Но, как мне говорили, Наездники находят злобное удовлетворение в том, чтобы извращать наши способности. Вполне может быть, что Наезднику очень нравилось, найдя мне женщину, заставлять меня быть импотентом.

Не нравятся мне такие мысли.

Дымка улетучивается из головы. Лекарство, посланное компьютером, действует быстро. Я ем, бреюсь, стою над вибратором, чтобы высохло тело.