Читаем Nada полностью

Я остался сидеть, провожая взглядом их спины, и сидел так некоторое время, без мыслей и без движения. Пламя в лампе заколыхалось и съежилось. Я поднялся, взял со стола нож с широким лезвием, чтобы подцепить стекло и почистить фитиль. Из распахнутой двери потянуло влажным туманом с запахом тамариска, хвои и легкого древесного дыма. Я оставил лампу и вышел из дому. Небо было высокое и звездное, но луна пряталась за горами, и вокруг было совершенно темно. От дверей мне была видна нижняя терраса с россыпью огоньков. Мимо меня, в темноте, совсем рядом беззвучно прошел кто-то. Я двинулся следом, даже не подумав, что могу переломаться в полной темноте. Тропинка сама ложилась мне под ноги, и я незаметно дошел почти до спин стоящих плотной толпой людей. Как будто почувствовав меня, стоящие расступились. На белом шерстяном одеяле лежал Дамиль. На нем была только длинная белая рубаха, доходившая до колен, перехваченная в нескольких местах широкой лентой, как будто сверток. Такими же лентами были перевязаны его лодыжки и запястья. Было видно, что ленты завязаны свободно, скорее символически, чем с целью ограничивать его движения. В его изголовье, скрестив ноги, сидел Байган, которого я сразу узнал по собранным в высокий пучок волосам; его руки лежали на плечах Дамиля. В это время громадная белая луна вышла, наконец, из-за хребта и все как будто поплыло в ее свете. Было совершено тихо, невозможно тихо для нескольких десятков стоящих вокруг взрослых людей – казалось, что я смотрю на все через толстое стекло, что еще немного – и я уткнусь в него носом. Я даже вытянул вперед руку и с удивлением обнаружил все еще зажатый в ней нож, которым собирался чистить лампу. В это время по толпе прошло едва заметное движение, и я услышал высокий захлебывающийся вопль. Тело Дамиля изогнулось дугой и забилось в конвульсиях. Мне показалось, что Байган душит его, но руки по-прежнему лежали на плечах Дамиля, прижимая его к земле. Не отдавая себе отчета в собственных действиях, я кинулся вперед. Я видел, как тело Дамиля безвольно вытянулось, а на белом одеяле вокруг его головы расплылось пятно, маслянисто-черное в лунном свете. Я видел темные струйки, стекающие с его лица, из глаз, из уголков раскрытого в крике или судорожном вздохе рта. Я видел напряженные пальцы Байгана, вдавливающего безжизненное тело Дамиля в темнеющее от крови одеяло, и услышал, как он выходнул: «ит-каахль» – и толпа единым вздохом подхватила «иииит-кааааахль…». Я видел, как Байган начал медленно вставать и разгибаться во весь свой рост – и в этот момент вся инерция моего движения, все тревога, и страх, и безумие последних дней, все мои несбывшиеся надежды, – вся моя жизнь сосредоточилась на кончике широкого лезвия моего ножа и вместе с ним вошла в левое подвздошье Байгана. Я еще успел увидеть, так сжались в тонкий белый шнур его губы, как полыхнули огнем и льдом распахнутые глаза, а потом почувствовал, что отрываюсь от земли, судорожно взмахнул руками, выпустив свой нож, торчавший в животе Байгана, и полетел вперед и вниз, по каменистому склону к реке, ломая кости и захлебываясь собственным визгом.

* * *

Я пришел в себя, когда местный знахарь вправил мне ногу и обмазывал ее вонючей, застывающей под руками гущей. Я мало что понимал и не мог пошевелиться, что, наверное, было даже к лучшему. Потом меня долго куда-то несли, я снова свалился в липкое забытье и очнулся окончательно уже у Юргиза, в гостевой комнате довольно большого пустого дома на самой верхней террасе. Я почти не чувствовал боли, и, помимо ноги, вроде не ощущал в себе особых повреждений. Я огляделся. Передо мной стоял Байган, рядом возвышался во все свои почти два метра старший сын Юргиза, Явир, – видимо, для страховки. Байган стоял совершенно ровно, хотя под длинной рубахой угадывался результат моего удара – плотная широкая повязка вокруг живота. Однако, он заговорил со мной, как ни в чем не бывало, кивком головы отослав Явира.

– Эдру, я хочу говорить с тобой.

– Что ты сделал с Дамилем?

– Дамил. Он мертв.

– Конечно, сучий ублюдок, он мертв! Ты же его и убил!

– Нет, Эдру. В нем была смерть.

– Смерть? Почему? Потому что он болен? Потому что он сраный торчок? И за это его надо было убить?

– Нет, Эдру. В нем всегда была смерть. Слишком много смерти.

– Ну конечно! «Мы все рождаемся, чтобы умереть»?!

– Нет, Эдру, не все. Но Дамил – это дамил. Он был полон смерти. Он пришел ко мне за помощью и я его отпустил. Его и смерть.

– Отпустил, сукин гуманист?! Ты его убил, а не отпустил!

– Эдру. Мы оба говорим на чужом языке. У нас мало слов для истины.

– Так говори на моем языке! Говори на моем языке и объясняй мне свои чертовы истины!

– Это было бы правильно. Но я не знаю твоего языка.

– Так выучи!

– У меня мало жизни…

– Да разве ты стар?! Тебе и сорока еще нет! Ну, если ты так считаешь, тогда сдохни и родись молодым! Иди, убей себя, как ты убил Дамиля!

– Я не убил Дамила и не могу убить себя. Но сдохни – это я могу. Видимо, так и будет. Спасибо. Мы еще поговорим.

Байган развернулся и пошел к выходу.