Читаем Nada полностью

К следующему сентябрю высохшие до звонкости выбеленные солнцем и ветром снаружи полешки можно будет обрабатывать. Юргиз достанет туго завязанные в кожаный лоскут острые узкие ножички и пилки и сядет на мою скамеечку вырезать мизмаар, касаб или саферу – деревянные музыкальные инструменты. Касабы, тоненькие печальные свирели, Юргиз режет по нескольку штук в неделю, на продажу. Целые связки их годами дожидаются оказии в прохладной кладовой его дома. Простенькие саферы – что-то вроде свистулек – режутся из самых концов стволиков и выходят из-под его рук, как пирожки у ловкой хозяйки; они будут раздарены немногочисленной ребятне и пастухам-подросткам. Но главное, ради чего затевается это все, – мизмаар. На мизмаар пойдет далеко не каждый стволик, а нужно, чтобы подобралась пара – ореховый и абрикосовый. Отобранную пару Юргиз будет резать один, в самые тихие и звездные осенние ночи, чтобы ни единый лишний звук не вошел в промытую рекой и ветром девственную древесину; с первыми лучами рассвета завернет в мягкую желтую замшу и уберет на день в потемневший сундук, где сейчас хранятся до поры до времени его узкие острые ножички и пилки. Готовую пару, близняшек, Юргиз понесет в горы и будет обучать их говорить друг с другом. Мальчика, мизмаар-фаатат, розоватую тяжелую абрикосовую флейту, Юргиз спрячет обратно в сундук. Мальчик будет воином, его нужно держать в простоте и строгости. Девочку, мизмаар-саахират, темно-коричневую легкую ореховую – отдаст мне. Я буду носить ее за пазухой, в специальном кармашке, у самого сердца, согревать, напитывать теплом своего тела, кормить своим дыханием до Аль-маат. До настоящей смерти.

* * *

Тем временем солнце выпрыгнуло в зенит, и ночная промозглость, наконец, сменяется летним теплом. Гуллинка сходила к источнику и несет воду в старом жестяном ведре. Остановившись рядом со мной, она достает из ниши в стене узкую пиалу, покрытую голубой глазурью в сетке мелких трещин, и, зачерпнув ледяной искрящейся воды, подает мне. В пиале плавает солнце, по краю угадывается искусная роспись. Любой коллекционер отдал бы обе почки за такую пиалу, а у Гуллинки их целая гора. Она могла бы держать черный рынок органов, но ей это без надобности.

– Эдру, сегодня мы будем петь хой-я Дамилу. Байган спрашивает – ты сможешь сам спуститься к нему ближе к вечеру?

Вода пахнет солнцем и камнем.

– Конечно, Гуллинка, я приду, – отвечаю я, передавая пустую пиалу. – Скажи Байгану. Я приду.

Гуллинка, кивнув, уходит в дом.

* * *

Дамиль умер три недели назад, но так говорить неправильно. Надо бы сказать «Байган убил Дамиля три недели назад», но и это неправильно. Местные говорят – ит-каахль. Освобождение. Дамиль досрочно освободился три недели назад, ха-ха. На церемонии освобождении Дамиля я всадил в Байгана вот этот вот широкий нож, который был тогда совсем не тупым, а мне сломали ногу. Мне кажется, это был Явир. Кто бы еще мог швырнуть меня так? Я пролетел тогда метров десять, и потом, под собственные вопли и искры из глаз, ломая кости и оставляя на кустах клочья одежды и кожи, проехался на заднице по каменистому склону до самой реки, откуда тащил меня уже точно Явир – тащил до самого дома тоб-ибона, то есть врача, который наложил мне на ногу вонючий костяной гипс. Туда же кое-как приковылял и Байган, зажимая рукой живот, но тоб-ибон кинул ему какую-то ветошь и продолжил неторопливо обмазывать мне ногу. Я еще тогда удивился – мало того, что Явир не утопил и не придушил меня, так еще и врачебной помощи в первую очередь удостоилась моя нога, а не истекающий кровью Байган, который все-таки местный и все-таки вождь. Но тогда разум мой витал далеко от тела, и я мог сколько угодно удивляться, однако ни спросить ничего, ни пошевелиться не мог. Да и толку-то было спрашивать? Местные худо-бедно понимали десяток-другой английских слов – и уж точно не на тему очередности оказания медицинской помощи, а их речь для меня тогда сливались в сплошное щебетание. Из понятных мне языков разговаривал на английском только Байган, да еще старый Динай знал какие-то слова. Динай, надо сказать, бегло говорил по-немецки, но немецкого-то как раз я практически не знал. Единственный переводчик наш, все тот же Дамиль, был как раз мертв, да и в последнее время толку с него в качестве переводчика не было никакого, потому что он валялся то ли в лихорадке, то ли – что более вероятно – в жуткой ломке и разговаривал на разных языках все больше с собственными глюками.

* * *

То, что Дамиль – наркоман, я заподозрил еще в Джаламабаде, но это было настолько нехарактерно для местных, что тогда я отогнал от себя эти подозрения. К тому же я так хотел добраться до этих шара-ашкуров, что совсем потерял осторожность.