Читаем Nada полностью

Я знаю как это звучит. Люди обожают рассказывать байки про ангелов, даже настоящие писатели этим не брезгуют. Каждый из них рано или поздно видимо говорит себе: «Йоу, вот это будет круто!» – Но это если он совсем дурак, а если чуть поумнее, то он говорит себе: «Окей, многие писали про ангелов, а я сделаю еще одного, ни на кого не похожего». И вот тут-то этот писатель, который не совсем дурак, понимает, что описать ангела не похожего на ангела – это дико банальный прием. Уже лет сто назад кому-то пришло в голову, что пьяненький небритый ангел это очень смешно. Ангел, любящий бекон и пиво, – ахаха, как оригинально. Юный прыщавый ангел, либо ангел-деревенщина с большими ступнями и соломенными волосами, или вот например ангел-мафиози в клубном пиджаке, или ангел, работающий агентом по продажам. Вот видите, нет смысла перечислять. Люди так охотно воображают себе разнообразных ангелов, что их хватило бы, чтобы населить небольшую планету. Сама эта многочисленность уже превращает ангелов в людей. Так что какая разница, был ли Эфраим ангелом, или человеком?

– Берегись, ангелы любят заводить шашни с дочерьми человеческими, – сказал мне тогда Глеб.

– Это был рыжий ангел.

– Рыжих обычно рисуют с белыми крыльями. Это большая ошибка.

– Представь, крылья тоже были рыжими.

– О, теперь я тебе верю!

На следующий день я встретила Эфраима в автобусе, возвращаясь из города. От остановки до нашего отеля нужно пройти пару километров. Мы шли рядом, и он успел рассказать, что работает в рекламе.

– Это хорошая работа? – спросила я.

– Для падших ангелов в самый раз, – отвечает, – Могу продать что угодно, кому угодно.

И тут я вдруг сказала, что нам бы пригодился и ангел, и хороший рекламщик. И как на духу поведала, что отель, возможно, не дотянет до следующего сезона: постояльцев совсем мало.

– Хорошо, – сказал он, – я подумаю, что тут можно сделать.

– Ну, что ты видела сегодня? – спросил меня Глеб, как часто спрашивал, когда я готовила нам ужин. Я решила ничего ему не рассказывать об Эфраиме, но влюбленный человек подобен камышовой флейте, которая пропела всем про ослиные уши царя Мидаса. И если эта флейта не может рассказать о своей любви, она будет петь о чужой.

– Помнишь тех парня и девушку, которые катались на катере? Так вот, я встретила их в супере, они, видимо, решили поселиться вместе, они покупали швабру.

– Швабру?! Вот это романтика, – засмеялся Глеб.

– Зря смеешься. Это было волшебное зрелище. Кассирша все никак не могла отыскать баркод, а эти молодые хихикали и долго поворачивали швабру так и эдак. Но они были нежны и терпеливы и старались не обидеть кассиршу и никого не задеть. Могу побожиться, что целых пять минут швабра словно в невесомости парила над кассой, но очередь смирно ждала, и никто никого не торопил и не злился. Любовь изменяет природу вещей, – добавила я, – даже деревяшки становятся нежными.

И тут я прикусила язык; Глеб молчал, опустив голову, и растирал свои скрюченные пальцы.

На следующий день я несла в душевые чистое белье и вдруг услышала странный звук, словно посуда дребезжит в буфете. Звук доносился из предбанника, где постояльцы оставляли вещи перед тем, как идти в бассейн. Я зашла туда и увидела Эфраима. Он был с мокрыми волосами и в плавках, видимо только что вышел из бассейна и подошел к шкафчикам, чтобы переодеться, да так и застыл, схватившись за железную дверцу. Дребезжащий звук получался оттого, что Эфраим дрожал, зубы у него стучали, и шкафчик за который он держался, и предметы в шкафчике дрожали тоже.

– Что случилось, – спросила я, – вам плохо?

– Здесь ящерица, – едва проговорил он: губы у него были совершенно белые.

– Ящерица? Где она, где?

– Я не знаю! – он чуть не плакал. – Простите, мне стыдно, но я боюсь этих тварей.

– Я понимаю, но с чего же вы решили, что она здесь?

– Слышите?

И тогда я впервые услышала, вернее – впервые осознала, что слышу: «Тик, тик» Даже не знаю, чем они этот звук издают, словно тикают медленные, очень-очень медленные часы.

Я оглянулась и увидела то, чего он, к счастью, не видел – мешала растворенная дверца шкафа. Целых две веселых подвижных ящерки в тени кадки с пальмой. Они играли, и сейчас замерли, планируя следующий выпад. Я бросила стопку простыней на пол, а одну из них распахнула во всю ширь, так, чтобы она скрыла от Эфраима всю комнату, а его скрыла бы от меня. Так нас с сестрой вытирали родители, когда мы подросли и начали стесняться. Потом я сомкнула концы простыни у него на спине и получилось, словно я его обнимаю, и при этом вовсе даже не обнимаю. Потом я накинула ему на голову полотенце, якобы для того, чтобы промокнуть волосы, а на самом деле, чтобы оно нависло над глазами, и он не увидел бы ящериц, притаившихся в углу. Я осторожно вела его к выходу, он был похож на белую башню, или на огромную женщину, закутанную в покрывало. Мы пересекли пустой двор, вышли на пляж и направились к его домику. У него все еще стучали зубы.

– У вас здесь много этих… ящериц?

– Ну что вы, это чистая случайность. Их здесь почти нет.