Отец приехал накануне похорон. Бабушкин гроб стоял в фабричном клубе, усыпанный пионами и гвоздиками, весь утопая в венках. Зал был полон людей. У гроба держали почетный караул ткачихи.

Перед Павлом Афанасьевичем расступились. Он подошел к гробу:

— Вечная память тебе, рабочий человек Лукерья Матвеевна!

Кто-то заплакал.

Павел Афанасьевич поднял глаза, поискал взглядом сына. Загорелое, обветренное, с молодым румянцем лицо Павла Афанасьевича растерянно покривилось, когда среди людей он увидел Володю. Он шагнул к нему, привлек сына к груди.

— Одни остались, Володя. Осиротели.

ТРУДНЫЕ ДНИ

Утром страшно было проснуться. Бабушкина кровать, убранная после похорон чьей-то заботливой рукой, стояла у стены, покрытая белым покрывалом. Несмятая, возвышалась пирамидка из трех подушек с прошивками.

Наконец Павел Афанасьевич догадался вынести кровать. Комната сразу стала пустой. Утром по стене равнодушным лучом шарило солнце.

Однажды Павел Афанасьевич сказал Володе:

— Вот что, парень: нам с тобой не по карману столоваться в кафе. Принимайся за хозяйство. Грязь, братец ты мой, в доме развели.

Володя распустил в бадейке краску для полов и, взявшись за уборку, невольно заметил тусклые стекла окон, пыль на шкафах и полках, груду немытой посуды в кухне. Он работал без отдыха. Ему показалось — отец в этот день вернулся с завода раньше обычного, хотя в действительности уже наступал вечер.

— Погоди, папа, я сбегаю в магазин за огурцами, — сказал Володя. — Сегодня поедим картошки, а завтра сготовлю настоящий обед! — крикнул он убегая.

Павел Афанасьевич вошел в комнату, осторожно шагая по натертым полам.

В доме чистота. Павел Афанасьевич оглянулся, постоял, сел к столу.

«Мамаша! Лукерья Матвеевна! Ласковой души человек! — подумал он недоуменно и закрыл глаза, опершись лбом на кулак. — И Володьку жалко, мамаша!»

Он сидел не шевелясь, пока в прихожей не хлопнула дверь. Но к Володе Павел Афанасьевич вышел спокойным.

— Есть у меня к тебе дело, Владимир!.. — сказал он за обедом. — А хороши огурчики! Ешь, сынок! — прервал себя Павел Афанасьевич, бегло взглянув на похудевшее лицо Володи, с острым подбородком, тенью под глазами и бледным, словно выросшим лбом. — Дело вон оно, на столе: чертеж один надо скопировать. Бьемся с Екатериной Михайловной над механизацией сборки. Не оставляем… Владимир, а ты про музыку что замолчал?

— Я, папа, музыку бросил.

— Это что же?

— Наталья Дмитриевна проверила. Не способен.

Павел Афанасьевич молча доел картошку, налил в стакан чаю.

— Наталья Дмитриевна зря не скажет, сынок. Значит, оно так и есть. Шибко горюешь?

Каким далеким был день, когда цвел шиповник в саду, мирно жужжали пчелы, синело небо! Не удалась музыка!

— Стало быть, другую дорогу будем, Владимир, искать, — сказал Павел Афанасьевич, тронув жесткой ладонью его прямые темные волосы. — Дорог много. Кипело бы сердце.

О бабушке они не говорили. Им обоим не хватало ее заботы, ласковых слов, смеха, легких, шаркающих шажков по комнатам, веселых сборов в воскресный день на фабрику и после на неделю рассказов. Им не хватало бабушки. Но они молчали.

Однако Павел Афанасьевич уезжал на завод, он жил, а Володя оставался дома один, смятый горем. Павла Афанасьевича охватывала тоска, когда в цехе он вспоминал лицо сына, — что-то увяло, поникло в Володе, что-то Павлу Афанасьевичу напоминало в нем прибитый градом к земле, не успевший дозреть колосок…

— Ты, Володюшка, покуда на себя хозяйство возьми, обо мне, старике, позаботься, — полушутя сказал Павел Афанасьевич.

Он нечаянно назвал сына Володюшкой, как, бывало, звала бабушка. У Володи чуть дрогнули веки.

— Ладно. А что, ты… может, ты тоже заболел, папа?

— Нет. Много работы. Дохнуть некогда.

В сущности, ничего лучшего Павел Афанасьевич пока не мог придумать, чтобы помочь Володе.

Надо заботиться об отце. Володя очнулся.

Утром он поднимался до ухода отца на завод и кипятил ему кофе, жарил картошку с яичницей, ревниво следил, охотно ли ест отец его стряпню.

Первое время готовить обед было мучением. Володя то пересаливал, то вовсе забывал посолить, то наваливал полную кастрюлю капусты — вместо щей получалась капустная каша, то не доваривал мясо.

— Учись. Выучишься, — говорил отец, тыкая вилкой, в жесткую говядину. — Алексей Максимович Горький был великим писателем, а тесто, сказывают, лучше стряпухи месил.

Да, это была не игра, не забава, а требовательные будни, жизнь.

Внешний мир все еще не существовал для Володи, но дни его были заняты — этого и добивался Павел Афанасьевич.

Может быть, Володя преувеличивал значение своего ухода за отцом. Во всяком случае, он не догадывался о том, что чертежи, которые надо срочно скопировать, не так уж срочны, а математические расчеты, поручаемые ему отцом, не однажды выверены Екатериной Михайловной.

Отец приходил с завода, опять погруженный в задумчивость. Полная механизация сборки не ладилась. Но ведь механическая скалка тоже не сразу далась ему в руки! На заводе еще не приступали к ее массовому освоению, а отца томит и беспокоит новая идея. Он был неугомонен и не позволял себе передышек.