Петр Леонидович гонял его по всему курсу.

Гонял?! Это было торжество. Неизвестно, кто больше торжествовал — Петр Леонидович или Толя Русанов. Кажется, Толя сегодня срывал у Петра Леонидовича план. Математик не мог заставить себя отпустить его от доски.

Наконец они оба устали.

— Садитесь, — сказал Петр Леонидович.

Класс молча следил, как Русанов идет, открывает крышку парты, садится.

Все ждали чего-то.

— Восьмой «Б»! — проговорил Петр Леонидович необычным, странно высоким голосом. — Восьмой «Б»! Сегодня вы доказали — ваша борьба за минуты имеет значение. Я вас уважаю.

— Качать Тольку! Ура! — заорал Кирилл, едва раздался звонок к перемене. — Русанов — лауреат!

— Ура-а-а! — загремел класс.

Толя порывисто встал. Ребята никогда не видали Русанова таким серьезным и тихим. Все замолчали. Толя поманил пальцем Володю. Володя подошел.

— Новиков… слушай! — сказал Толя. — Слушайте, ребята… теперь я вступлю в комсомол!

— Володя! Володя! — расталкивая ребят, кричал Гарик Власов. — Ребята! А я? Мне скоро четырнадцать лет.

— Володя! И мне! Принимайте меня в комсомол.

«Сегодня, такого-то числа, в восьмом „Б“ произошли события исключительной важности…» — набрасывал заметку для «Зоркого глаза» Кирилл Озеров.

И Только Юрий не принимал участия в этих событиях. Он стоял у стенной газеты и делал вид, что читает.

«Почему ребята так любят Володьку? Можно подумать, что не Русанов лауреат, а он — так его окружили. Они жить без Володьки не могут».

— Проводим Русанова, — сказал Володя, и все тут же повалили за ним, как будто он пригласил их в кино на бесплатный сеанс.

Юрий не пошел. Пошел бы, если б Володька позвал:

«Юрка, айда!»

— Не хочешь с ними? — спросил Миша Лаптев.

— Дела есть, — отрывисто бросил Юрий.

— Тогда я к тебе, — решил Лаптев. Он стал довольно нахальным, с тех пор как оказался единственным приятелем Юрия.

Юрий быстро шагал, глядя под ноги. Миша семенил рядом.

— А Володька все авторитет себе зарабатывает! — хихикнул он, заглядывая Юрию в глаза.

— Слушай, ты! — крикнул в ярости Юрий. Его душила обида. Он мог бы дружить с Новиковым, с Колей, с Кириллом, а дружит с этим… Как его назвать? — Мелкий человек! — кричал Юрий. — Если ты посмеешь сказать еще раз про Новикова…

— Что я особенного сказал? Что? — струсил Миша.

«Скучно с ним. Почему я не пошел с ребятами?»— думал Юрий.

— А я еще в комсомол тебя взялся готовить! — махнул он с досадой рукой.

— Ну и что же? Разве я не гожусь?

— Не годишься!

— А ты сам не лучше меня.

Юрий сунул руки в карманы и, не ответив, пошел прочь от Лаптева. Миша стоял и глядел ему вслед. Вдруг он кинулся вдогонку:

— Юрий, я пошутил! Не сердись. Слышишь?

Но его товарищ молчал.

— Ты теперь мне и рекомендации не дашь?

Снова молчание.

— Значит, и подготавливать в комсомол не будешь? И вообще отказался, значит…

— Не отказался, — буркнул Юрий.

— А долго будешь подготавливать?

— Долго.

Лаптев проводил Юрия до дома, но ни тот, ни другой не проронили больше ни слова.

— Пожалуй, я сегодня к тебе не пойду, — решил Лаптев, остановившись в подъезде.

— Всего! — бросил Юрий и, не оглянувшись, побежал вверх по лестнице.

«ЛУННАЯ СОНАТА»

Школьный комитет постановил устроить вместе с заводскими ребятами вечер в честь защитников мира.

— Одно выступление для вечера Мира у нас обеспечено, — сказал Андрей Андреевич. — Володя, договорись с Ольгой Марфиной о музыке.

— Идея! — воскликнул Сергей Чумачов. — Кстати, я слышал Марфину в Филармонии, на молодежном концерте… Новиков, комитет комсомола тебе поручает…

Никто не знал, какую бурю в душе Володи подняли эти слова. Он потерялся. Он смотрел на Сергея Чумачова в таком смятении, словно тот предложил ему бултыхнуться в Волгу с моста вниз головой.

«Что мне делать?» — думал Володя. Поручение договориться с Ольгой привело его в ужас.

Впрочем, это неверно. Пока он самым коротким путем, переулками и через знакомые дыры в заборах, добирался из школы до дома, настроение его изменилось. Неужели он снова попадет к Марфиным? Володя представил старый сад за окнами, черный рояль в крохотной комнатке Ольги. Он был так рад, так хотел еще раз побывать в доме Марфиных, что совершенно не помнил, за что был обижен на Ольгу. В чем она виновата? В том, что он не стал музыкантом?

А через несколько минут Володя понял, что никогда не решится прийти к Марфиным.

Весь вечер он был беспокоен: то возбужден, то задумчив.

Павел Афанасьевич наконец спросил:

— Что у тебя стряслось? Давай-ка обсудим.

Нет, этот вопрос Володя не мог обсуждать с отцом. Не мог. Сам не знал почему.

— Кажется, голова заболела, — сказал он и ушел спать для того только, чтобы убраться долой с глаз отца.

Но на него напала бессонница. Володя слышал, как улегся отец, как за окнами утихли трамваи, наступила ночь, а он все не спал, ворочался, думал:

«Как быть? Как мне быть? Я не могу к ним идти!»

Вдруг его осенила счастливая мысль: на переговоры с Ольгой Марфиной пойдет все бюро.

И тогда он уснул.