Читаем На веки вечные полностью

Поверженная Германия отмечала Рождество 1945 года и встречала новый 1946 год. На разбомбленных улицах жалобно играли шарманки, где-то даже крутились карусели, бродили Санта-Клаусы, голодные дети жадно смотрели на это подобие праздника, тянули руки за жалкими подарками, а их родители не хотели ни вспоминать, ни думать о совсем недавнем прошлом. Они думали только о том, как выжить и не дать своим детям умереть с голода. Когда их спрашивали о Гитлере и фашизме, они просто отворачивались и брели прочь.

Доктор Гилберт шел по широкому коридору тюрьмы мимо часовых, стоящих теперь у каждой камеры. В заседаниях Трибунала был объявлен двухнедельный перерыв, все, кто хотел, покинули уже изрядно надоевший им Нюрнберг. Доктор Гилберт тоже мог уехать, но он не стал этого делать. Он прекрасно понимал, что судьба дала ему шанс, которым он не имеет права не воспользоваться по полной. Рождество в его жизни еще будет и не одно, а вот другого Нюрнберга нет. И тот уникальный материал, который он тут имеет возможность собирать, принесет ему славу, положение и достаток. Именно поэтому он вел негласную войну с военным психиатром доктором Келли, в котором угадывал прямого конкурента по будущим сенсационным публикациям о тайнах Нюрнберга. Убрать Келли мог полковник Эндрюс, и Гилберт настойчиво внушал ему мысль, что источником всех сенсационных подробностей жизни тюрьмы, появляющихся в газетах, является именно Келли. Эндрю уже провел несколько неприятных разговоров с Келли и, судя по всему, развязки было ждать недолго. К тому же Гилберт поставлял спецслужбам куда более интересную информацию о замыслах подсудимых. Его донесения высоко ценил сам Джексон, порой дававший прямые указания выведать ту или иную информацию. Правда, для этого ему приходилось зачастую напрягать фантазию и кое-что додумывать за главарей рейха, но его это не смущало.

Потому что работал он на совесть, не заботясь об отдыхе. Во время судебных заседаний Гилберт постоянно находился рядом со скамьей подсудимых, стараясь не отлучаться ни на минуту, чтобы не пропустить ничего важного. Он не только заносил в блокнот реплики, которыми они обменивались друг с другом, но и следил за тем, что называется «языком тела» – реакциями, жестами, мимикой. А после заседаний шел в тюрьму, в камеры и снова слушал, выведывал, задавал нужные вопросы. И был еще один момент, в котором доктор Гилберт даже не сознавался себе – ему нравилось, что все эти фельдмаршалы, адмиралы, рейхсмаршалы, министры не просто говорят с ним на равных, а радуются возможности поговорить, а порой и заискивают перед ним.

Вот почему доктор Гилберт проводил рождественские каникулы в тюрьме. К тому же он психологически точно рассчитал, что в это время заключенные, сентиментальные немцы, чувствуют себя по-особому тоскливо и одиноко и потому могут быть откровенны больше обычного.

Он остановился у камеры, над дверью которой висела скромная табличка «Герман Геринг». Часовой, отдав честь, лязгнул замком и открыл дверь.

Геринг сидел на топчане, который заменял ему кровать. Выглядел он мрачным, но не подавленным. Гилберт устроился на единственном стуле.

– Как ваше настроение, рейхсмаршал?

– Я не получаю писем от жены и дочери, доктор.

Геринг указал пальцем на фотографии в рамочках, стоящие на столе.

– А ведь перед тем, как добровольно, – Геринг сделал многозначительную паузу, – сдаться американцам, я обратился лично к командующему американской армией генералу Эйзенхауэру с просьбой позаботиться о моей семье. И мне это было обещано. Но сейчас ваши прокуроры и судьи, лишая меня общения с семьей, видимо, таким образом пытаются сломить мою волю… Это напрасный труд.

– Я постараюсь выяснить, в чем тут дело, – пообещал Гилберт.