Александр Бушков

На то и волки

Пролог

1950, август

Ветер раскачивал ели как легкие прутики, все небо было затянуто облаками, так что не удалось бы разглядеть ни единой звезды. И эта погода показалась Императору идеально подходившей для задуманного.

Сталин задумчиво потянулся к черно-зеленой пачке «Герцеговины Флор», указательным пальцем поднял крышку, достал две папиросы и выкрошил их в трубку, привычно отрывая прозрачную бумагу — косо, по спирали. Примял табак, поднес спичку. Вновь подошел к окну. Несколько минут смотрел в ночь, не в силах признаться самому себе, что набирается решимости, словно самый обыкновенный человек.

Но он и в самом деле набирался решимости. Он обладал властью, заставившей бы умереть от зависти всех императоров прошлого. Но эта власть касалась исключительно глобальных дел. Он мог наводнить Европу танковыми армадами, мог послать миллионы китайцев на юг, к Сеулу, арестовать и казнить любого обитателя доброй половины земного шара, однако сейчас ему приходилось полностью полагаться на высокого моложавого полковника МГБ. Полковник заверял, что эти двое абсолютно надежны. И оставалось одно — верить ему. Потому что проверить товарищ Сталин не мог. Никак. Пришлось бы доверяться опять-таки проверяющим…

Он бесшумно, как рысь, прошел к столу и тронул кнопку звонка. Дубовая дверь распахнулась почти мгновенно. Поскребышев сделал два шага в кабинет и остановился — безукоризненная гимнастерка без единой складки, бритая наголо голова, тяжелый взгляд человека, насыщенного тайнами, как губка — водой.

Сталин молча опустил веки.

Вошли двое офицеров с синими просветами и синими кантами МГБ на золотых погонах. Двигаясь невероятно слаженно и четко, остановились на полпути между дверью и столом. Замерли, вытянув руки по швам. В правой руке каждый держал большой синий конверт, прошнурованный и запечатанный. Высокий блондин с простоватым славянским лицом, чем-то крайне напоминавший киноартиста Охлопкова в молодые годы, и узкоглазый, черноволосый азиатский человек, на голову пониже напарника.

Высокая дверь бесшумно закрылась за Поскребышевым. Сталин подошел ближе, держа погасшую трубку в опущенной руке, и долго разглядывал обоих желтыми тигриными глазами — его знаменитый магнетический взгляд, которого однажды не выдержал даже старая лиса Черчилль. Потомок герцогов самонадеянно решил было встретить Императора сидя, однако не выдержал, вскочил, вытягиваясь в струнку, словно юный кадет, подсознательно почуяв, что герцоги все же обязаны склоняться перед императорами…

Ни один из офицеров не опустил глаз, не отвел взгляда. И Сталину это понравилось. Холуев он терпел и принужден был ими пользоваться, как всякий владыка, но — не любил. Вот и сейчас для задуманного холуи совершенно не годились…

— Итак… — сказал он, постаравшись, чтобы голос звучал мягко, по-домашнему. — Майор Безруких… из староверов. Из старинной староверской фамилии.

— Товарищ Сталин…

— Торопитесь заверить товарища Сталина, что вы неверующий? Может, это и правильно, что вы неверующий. А может, и нет… Товарищ Сталин когда-то сам был семинаристом… — он чуть заметно улыбнулся. — С тех пор многое переменилось и в стране, и в товарище Сталине, но товарищ Сталин, скажу вам откровенно, не забывает и о чисто разведывательном аспекте проблемы — поскольку существование Господа Бога пока что невозможно проверить агентурно-оперативными методами, право на существование имеют все без исключения версии… — Он перевел взгляд на черноволосого крепыша. — Капитан Цеден-саргол, тохарец… Это правда, что тохарцев когда-то называли эллинами Центральной Азии?

— Да, товарищ Сталин.

— И как по-вашему, заслуженно?

— Мне, как военному человеку, судить трудно…